Вкус победы

Юлий Онешко:

Крепкие руки держат меня, волоча по земле. Я не успеваю за солдатами, но прекрасно понимаю причину их торопливости: дождь льет, не переставая, а сильный ветер помогает своему вечному спутнику. Меня всего трясет. Ноги будто ватные, легкие — сдавлены, и я кашляю, пытаясь при этом остаться на своих двух. Сквозь дождевую пелену не вижу ничего, а капли застилают глаза, так что шансы рассмотреть хоть что-либо у меня минимальны. Страх бьется в попытках раздробить грудную клетку, и я невольно вспоминаю лицо Ларина. Он так же, как и я, не знает, что происходит, и врачи наверняка не дают ему ответа на вопрос. И если они не отвечают ему, то мне — уж тем более. Остается только надеяться на то, что я выживу этим вечером. Или ночью… С трудом рассматриваю небольшое здание, к которому мы приближаемся. Слышу голоса будто сквозь вату. Либо это дождь заглушает их, либо шум в черепной коробке из-за болезни. Наверное, второе. Мы заходим внутрь, и тут все становится более спокойно. Я не сразу прихожу в себя, а когда все же это происходит, встряхиваю головой, дабы убрать капли дождя с лица и волос. Лучше бы я этого не делал: голова заболела с новой силой, и я зажмурился от яркого света. Не сразу открыв глаза, наконец увидел здание, в которое меня привели, изнутри. Белые стены, пол — выложенный кафельной плиткой. Впереди был огромный коридор с кучей дверей, который вел прямо от главного выхода (как я понял, через который меня и привели). От двери располагались еще два коридора чуть поменьше — направо и налево. Я пытался заглянуть за угол, чтобы понять, куда они ведут, но меня тут же грубо нагнули лицом вниз, и мы пошагали дальше. Кашель. Я жмурю глаза и пытаюсь успокоиться, но мои легкие почему-то категорически против этого. Голова болит, но на удивление я держусь молодцом. Как долго я еще протяну? Слышу скрип двери, мы заходим. Затем дверь закрывается с характерным хлопком, и я невольно вздрагиваю, из-за чего солдаты как-то косо на меня смотрят. Как будто не видно, что мне плохо. Глаза болели, не могу их сфокусировать некоторое время. Но потом начинаю замечать обстановку в помещении. Большое окно занимало полстены, возле него — письменный стол, на котором были разложены разные документы. Невольно вспоминаю Ларина, и сразу ком в груди образуется. Справа от двери находятся разного вида шкафы, в них — лекарства. Я вдыхаю их запах, и голова кружится. Слева — стоят больничные койки, разделены между собой белым занавесом. — Посадите его, — я не сразу обратил внимание на присутствующую здесь санитарку. И меня посадили. Чувствовал я себя просто ужасно, да и, к тому же, еще и мокрый. Из-за сильного жара хотелось облокотиться об холодную стену, но я не мог позволить себе такой роскоши, поэтому сидел, сутуля плечи и пытаясь сильно не шататься. Женщина надевает марлевую повязку на лицо и подходит ко мне. Она аккуратно берет меня за подбородок и поднимает, осматривая шею (я тут же вспоминаю про засосы, которые оставлял мне Ларин, и молю всех богов на свете, лишь бы она не заметила). Затем второй рукой оттягивает нижнюю челюсть, и я открываю рот. Неужели это самый обычный осмотр? — Как ты себя чувствуешь? — отпуская меня, спрашивает, и я тут же сглатываю слюну. — Не хорошо. — Понятно, что не хорошо… — она подходит к шкафу и достает оттуда шприц. Я с испугом дергаюсь назад, потому что никогда не любил эту процедуру, и был уверен, что достает она именно для меня. — Голова болит? — Да. — Что еще? — Глаза болят… Она вводит что-то в шприц, потом подходит ко мне и берет руку. Санитарка резко поднимает на меня взгляд: наверное, почувствовала дрожь. Но быстро его отвела. Я смотрел за тем, как в меня что-то вводят внутривенно широко раскрытыми глазами. Было жутко… — Посиди немного. — Угу.

Дмитрий Ларин:

Капли стекали по моему лицу, и я в который раз уже провожу по нему рукой в попытках их убрать. Может быть, сейчас не самое лучшее время для визита к начальнику, но обида и злость переполняли меня настолько, что я наплевал на график и его работы, и своей. — Он отказывался мне говорить, в чем дело! — Мартин замечает, как я начинаю заводиться, и вскидывает брови. — Неужели у меня нет прав знать, что здесь, в конце концов, происходит?! — Ларин, успокойся, — в его голосе читается волнение. — Если Гофман сам не посчитал нужным тебе что-либо объяснять, то чем я могу помочь? — Ты же должен знать все, что касается лагеря! — я резко поднимаю руку и указываю ею в сторону окна. — Значит, можешь помочь мне! Жар во мне, казалось, сейчас спалит мои внутренние органы. Я был зол, по-настоящему зол на этого чертового доктора! Еще и обида, страх за Юлия сжирали меня, и я пытался их унять. Получалось отвратительно, я терял контроль над эмоциями. — Мартин! — я делаю шаг вперед, кричу громко, пытаясь достучаться до Гресса. — Ларин, я все сказал, — но я не собираюсь сдавать свои позиции. — Мартин, ответь мне! — снова кричу, но на этот раз мужчина молчит, и я повторяюсь, — Мартин! — Наверное, нам стоит перейти на «Вы». На минуту я застыл. Эти слова не то чтобы испугали меня (а бояться было чему, ведь голос Гресса был холоден, как сталь), скорее, удивили. Я широко раскрыл глаза и еще долго не мог подобрать нормального ответа, не веря в то, что Мартин так себя со мной повел. Так грубо. Мартин — мой друг! Мартин, которого я знаю, помнит об этом! Сейчас его реплика прозвучала строго и холодно, будто между нами нет моста, состоящего из семи лет общения. Я хмурю брови и как-то вызывающе скалюсь, начальник смотрит на меня хмуро и серьезно. — Почему ты не отвечаешь мне? — уже как-то жалобно говорю, щурясь, проигнорировав его слова. Гресс молчит. Я тоже. Вдруг начальник устало вздыхает и потирает глаза, и я нервно дергаюсь в сторону. Неужели мне удалось его расколоть? Конечно, после всего этого времени времени я заслужил справедливую награду. Возможно, сейчас предо мной откроются все карты, все вопросы найдут ответы, а я — обрету либо покой, либо буду и дальше терзать себя над всем тем дерьмом, что со мной происходит. Варианта два, и каждого из них я боюсь одинаково. — Тебе так важен этот парень, или… — Я возмутился, потому что уже который раз на меня нагло плюют, — говорю резко и грубо, перебивая Мартина. — В лагере что-то происходит, а я остаюсь в неведенье! Снова тишина. Я вижу, как Гресс решается: говорить ему или нет. Мои губы вздрагивают, и сам я напрягаюсь. Вижу, что мужчине не легче. Но что может быть такого, что нужно от меня… скрывать? Раньше я просто себя ловил на этой мысли, но теперь с каждой секундой, проведенной в кабинете начальника, убеждаюсь в том, что весь этот месяц меня водили вокруг пальца. И сколько еще так продолжалось, если бы я не завел этот разговор? — Хорошо, — уверенность в голосе Гресса меня испугала. Он выдержал небольшую паузу, после чего посмотрел меня прямо в глаза. — Твой рабочий скоро умрет. Сердце пропустило удар. Я стоял неподвижно, как статуя, и чувствовал, как во мне что-то рушится. Слова Мартина были для меня подобно пуле, и вот, я стою здесь, пытаясь закрыть невидимую рану ложными надеждами, задавая простейший и одновременно глупейший из всех вопросов: — В смысле? — наверное, я неосознанно отказываюсь верить в услышанное. — В прямом, — мужчина обходит свой стол и садится за него, как ни в чем не бывало. — Ты же знаешь, что он болеет, верно? — я молчу. — Так вот, грипп попал сюда не самостоятельно, и его заражение не было случайностью. В лагерь было завезено несколько ампул с этим вирусом, и прямо сейчас над ним активно работает Гофман со своей командой в целях выработки универсальной болезни, которую мы сможем применить в ходе войны. Биологическое оружие — лучшее оружие, не так ли? Я слушал начальника, и его слова постепенно добивали во мне остатки того самого невидимого. Возможно, это было доверие. Возможно, надежда. Возможно, что-то большее. На смену им не приходило ничего, а мозг продолжал отказываться верить во все это. Но на этом Мартин не остановился. — К его несчастью, у парня четвертая отрицательная, — говорит он слишком снисходительно, слишком спокойно, за что мне хочется его ударить, и кулаки сами сжимаются. — Гофману он стал интересен как подопытный, ведь, кхм, сам понимаешь, нужно пересмотреть все возможные варианты. А у него она редкая, так что… — Почему? — мой голос прозвучал слишком резко. — Что? — Почему вы скрывали это от меня? Сжимаю кулаки сильнее и сдерживаю себя, как бы не наброситься на Мартина. Черт возьми, люди гибнут, потому что они цинично делают с ними все, что хотят! Несчастные умирают, мечтая о светлом будущем, в то время, как они без угрызений совести могут позволить себя ставить над ними подобного рода опыты и эксперименты! И в списке этих людей оказался Юлик. Мой, мой Юлик. Эмоции переполняли меня, и если они не вырвутся с криком, то со слезами точно. Меньше всего я хотел сейчас дать им волю, но сердце разрывалось настолько, что с каждой секундой мое самообладание рушилось и исчезало. — На этом настоял я, — я совсем забыл о собственном вопросе. — Ларин, когда я брал тебя на этот пост, я долго думал, прежде чем озвучить тебе свое предложение. Ты скептически относишься ко многим вещам, и я понимал, что те методы, которые применяем на войне мы, ты не одобришь. — Да, я не одобрю, — говорю я, сам того не замечая, срываясь на крик. — Да, черт возьми, не одобрю! Потому что тут гибнут сотни, тысячи людей, черт дери! Они умирают незаслуженно, а вы еще смеете разрабатывать новый вирус! Мартин, это опасно не только для врагов, это опасно для нас, в конце концов! Каковы шансы того, что наше оружие не обернется против нас самих?! — Я не в силах ответить на этот вопрос, ведь решил не я, а Рейхстаг, — мужчина зло на меня смотрел. — Ларин, пойми, мы делаем это ради светлого будущего нашей Родины и нашей великой нации! — Велика та нация, что строится на головах убитых?! — Ларин! — Тебе самому от себя не противно?! — ЛАРИН! Гресс поднялся и ударил кулаками по столу, что заставило меня заткнуться, но весь мой пыл никуда не делся. Я скалил зубы и смотрел на мужчину как на последнюю мразь, а он — точно так же на меня. Что еще скажешь, псина? — Ты ведь помнишь Элизабет Глоден? — спрашивает он меня. — Лично ее знаю, но при чем здесь она? — А ты послушай, — его тон звучал уж слишком дерзко, а собственно, как и мой. — Ее казнили на днях. И, между прочим, за подозрение в заговоре против Адольфа Гитлера. Ее смерть получила широкую огласку, и я удивлен, что ты о ней не знаешь. — Может, я не знаю, потому что в вашей манере молчать?! — Я к тому, что она послужила хорошим предупреждением для тех, кто собирается выступить против нашей партии. За твои слова сейчас я должен немедленно отправить тебя, как минимум, на фронт, где тебя ждет верная смерть. Ты и сам знаешь, что происходит в таких случаях. Однако я почему-то этого не делаю, и скажи мне, почему? — Почему? — Ты хороший работник и, в конце концов, я знаю тебя достаточно давно. Считай, что это подарок от старого приятеля. Я беру такую ответственность на себя, но с тебя требую всего лишь беспрекословное исполнение прямых обязанностей. Это так сложно? — Что будет в случае моего отказа? — Ларин, я смотрю, ты нарываешься! — Гресс не выдерживает и встает с видом бешеного пса. — В случае отказа тебя ждет смерть! В лучшем случае — место на трудовых работах, где ты сгниешь, будучи молодым и здоровым человеком! Оно тебе надо?! — Уж лучше умереть Человеком, чем опуститься до зажравшейся свиньи! — В таком случае, я выполню твою просьбу. — Что? — я на несколько секунд застыл. Вижу, как Мартин берет листок и ручку, и вдруг понимаю, что наделал. Губы раскрываются, глаза — две большие дыры. Кулаки разжались, и я молча наблюдаю за начальником. — Пишу рапорт о твоем увольнении, — тут же поясняет мне мужчина. — Я хотел сделать как лучше, но ты, видимо, не до конца меня понял. Рука что-то вырисовывает каллиграфическим почерком. Я наблюдаю за тем, как новые и новые буквы образуются в слова, а слова — вытекают в предложения. Дыхание замедляется, и я уже проклинаю себя. Что я, черт возьми, наделал!? — Или, все-таки одумаешься? — вдруг останавливается Мартин и смотрит на меня. Дрожь прошлась по телу. Эмоции стихли, и пусть они все еще оставались, но сейчас я мог трезво мыслить, что меня несказанно радовало. Сначала он предоставил мне один шанс, который я благополучно выронил прямо из рук. Теперь он дает мне второй, и я не собираюсь так быстро прощаться с ним. Сглатываю ком, застрявший в горле, и, крепко сжав кулаки, через силу выдаю: — Прошу прощения, — как же мне противно, — я был на эмоциях. — Понимаю-понимаю, — эта сволочь откладывает листок и ручку, облокачиваясь об спинку кресла. — Наверное, это все-таки подействовало на тебя. Теперь понимаешь всю ситуацию? — Понимаю. — Молодец. Я надеюсь, что ты еще трижды подумаешь над своим поведением. Надеюсь, больше такого не повторится, потому что в следующий раз я не буду смотреть ни на наши отношения, ни на качество твоей работы. Учти это, Ларин. — Я бы хотел узнать… — мои слова заставили застыть Мартина, — где сейчас находится Онешко? — Зачем тебе? — На один вопрос Вы мне так и не ответили, — мой голос звучит спокойно и ровно. — Он сейчас в больничном корпусе номер четыре. Гофман говорил мне, что ты приходил, проверяя его самочувствие. Сейчас не вижу в этом смысла, ведь парень все равно скоро умрет. Так что советую туда не соваться, лишний раз персонал не тревожить. Понял? — Понял… До свидания. — Всего доброго.

…

Остаток дня я просидел у себя в комнате, полностью наплевав на свои обязанности. Мне было не до этого. В голове крутилась информация, и я пытался собрать это все в один клубок, но нити обрывались будто специально. Если честно, мне не хотелось это делать, но сколь горькой правда бы ни была, а я должен ее проглотить. Юлий… Юлий… Что будет с ним? Я кручусь вокруг этого парня, и сердце давит так, что на глазах выступают слезы. Неужели он умрет? Неужели я больше никогда не увижу его? Такого застенчивого, теплого, родного, в своем кабинете? Неужели причиной его смерти буду я?.. Ведь именно я являюсь тем, кто убивает людей. От моей руки гибнут люди, и я, как цепной пес, выполняю приказы хозяина. И ради чего? Ради того, чтобы не стать одним из несчастных? Как же низко ты пал, Ларин. Из-за тебя умирает дорогой тебе человек. Закрываю лицо рукой. Слезы сдержать уже не пытаюсь, в надежде на то, что вместе с ними уйдет вся боль внутри меня. Но она не уходит, ее становится все больше и больше, а вот влаги в моих глазах — меньше. Хочется биться в истерике, кричать, моля несуществующих богов, лишь бы что-то изменилось. Глупо, наверное, верить во что-то лучшее. Но еще глупее — смириться с этим. Но даже если и так, то что мне делать? Я не вижу выхода из этой ситуации. Никакого.

Юлий Онешко:

Я лежал на одной из коек в помещении, и наконец мог лицезреть что-то другое, кроме старого деревянного потолка с паутиной. Теперь надо мной белая штукатурка и яркая лампа. Близился рассвет, и вместе с ним меня одолевал сон. Я как можно дольше оттягивал этот момент, даже несмотря на ноющий живот, больную голову и беспрерывный кашель. Глаза болят, а я не могу их сомкнуть, потому что боюсь заснуть. Я боюсь пропустить тот момент, когда в комнату войдет Ларин. Снова улыбнется мне, снова подбодрит, обязательно спросит о моем самочувствии. Но солнце уже встало, а он все не приходит… Закрывая глаза, еще несколько секунд пытаюсь находиться в реальности. Может, я слишком долго ждал? Наверное, потому что сон пришел, а Ларин — так и не появился.