Вкус победы

Дмитрий Ларин:

Той ночью боль не вышла вместе со слезами, а утреннее солнце не сожгло мою печаль. Собственно, солнца не было вообще, и не будет еще в ближайшие дни точно. Я старался успокоить свое сердце, но оно снова начинало стучать как подстреленное, когда я думал обо всем происходящем. Возможно, во мне еще тлела надежда на спасение Онешко. Я пытался навязать сам себе, что все будет хорошо, и что он выживет. Но для этого нужно было чудо, а чудес, как известно, не существует. Особенно в таком месте, как это. — Вас что-то беспокоит, офицер? — в себя меня приводит голос Греттель. Я не отвечаю. Глаза болят, они опухли от слез, и рыдать уже просто нечем. Да и разреветься при женщине — самое нелепое и жалкое, что я мог бы сделать. Я одаряю ее своим молчанием, она меня — легкой грустью. — Вы просили напомнить Вам, что нужно подготовить все к отправке грузового поезда, — говорит она, на минуту останавливаясь и прекращая вытирать пыль. — Спасибо, — кратко отвечаю, отворачиваясь от Греттель. Грузовой поезд отправляется через три дня из лагеря в Германию: в нем будет одежда, которую сшили заключенные, и прочая мелочь (зубные щетки, очки, их бритвы, и т.д.). Я не впервые задумываюсь о поставке вещей в Берлин, но вовсе не потому, что меня заботит ценность груза и выполнение работы в сроки, а потому, что, возможно, этот поезд станет нашим шансом на спасение. Я задумчиво смотрю в окно и понимаю, что, скорее всего мои отбитые несчастьем мозги выдают полный бред. Если я все правильно понял, поезд отправляется поздно вечером, и время года способствует тому, чтобы к этому моменту его отправки совсем уж стемнело. Всего будет десять вагонов, в каждом из которых будет стоять по одному нашему человеку. Впереди — машинист и еще один рабочий, который закидывает уголь в котел. Если я смогу, будучи незамеченным, сесть на поезд и отправиться вместе с ним, есть шансы на мое спасение. На мое с Юликом спасение. Это было абсурдно и глупо — предполагать, что все может получиться, поэтому я часто откидывал эту идею куда подальше. Однако снова раз за разом возвращался к ней, продумывая каждую деталь в своей голове, строя новые схемы и создавая другие варианты побега. Пока этот был самым удачливым, по моим прогнозам, но у меня было несколько причин для того, чтобы сомневаться в нем: 1) Он был очень ненадежным, и шансов на то, что меня перехватят на половине пути, было намного больше, чем шансов на мой успешный побег. Это было настолько рискованно, что ни один здравомыслящий человек не согласился бы идти на это. С одной стороны я мог обрести свободу себя и своего любимого человека. Но с другой, я мог бы и все потерять в один день, и тогда меня отправят на расстрел и убьют, как какое-то животное. Никто не выживет. Обдумывая это, нервно дергаюсь и сглатываю. Мысли о неудаче отталкивали меня от этой идеи, и в то же время существовали и другие причины: 2) Нужно успеть спасти Юлия от болезни. Лекарство мне не дадут, и я вообще не уверен, сколько времени нужно для его выздоровления. Один ли это час, или несколько недель? И как долго он еще протянет — я не знал. Нужно было действовать прямо сейчас, но я, увы, вынужден терпеть собственную беспомощность и неспособность предпринять хоть что-либо. Строю глупые планы, какие-то непонятные надежды.… На счет этого я еще подумаю. 3) Нужно было устроить суматоху, которая смогла бы отвлечь охрану и дать мне время для осуществления всего этого. Я думал о том, что можно было бы взорвать какой-то корпус, но с взрывом быстро разберутся, а охрана не сдвинется и с места. Тогда я понял, что стоит обратиться за помощью. И за помощью к кому, как вы думаете? К таким же обреченным, как и я. К узникам лагеря. Я вполне серьезно думал об этом, ведь если с ними поговорить, есть шансы того, что они не откажут мне. Главное — поставить перед ними цель. Если они так же, как и я, мечтают о свободе, есть возможность воплотить мечты в реальность. Не все, но некоторые из них точно смогут выбраться на волю, где смогут скрыться в лесах. Что будет дальше с ними — меня не волнует. В то время как они будут заняты своим делом, я смогу проникнуть в больничный корпус, где заберу Юлия, после чего мы побежим к поезду. Люди даже не поймут происходящего, и это будет мне на руку. Это будет нам на руку. Как я и говорил ранее, глупо на что-то надеяться. Но еще глупее — ничего не делать. Накидываю на себя плащ и, крепко сжав кулаки, направляюсь в сторону двери: нужно было встретиться со своими потенциальными союзниками. — Офицер, там ливень, куда же Вы? — удивляется работница, но я снова смолчал. Боже, если ты есть, дай мне сил спасти себя и Юлия.

…

Выхожу из-за угла и иду в сторону бараков, сжимая в руке плащ. Дождь лил будто из ведра, вдобавок к нему еще дул сильный ветер. Я смотрел себе под ноги, стараясь скрыть лицо, и непонятно от чего: то ли от ненужных глаз, то ли от дождевых капель. Слышу шум, чьи-то голоса. Поднимаю голову, и тут же толпа узников, идущая на меня, расступается и обходит мою фигуру стороной. Некоторые меня не видят, и потому те задевают меня, испуганно отскакивая после этого назад. Я пробираюсь сквозь толпу, и вдруг обо что-то спотыкаюсь. Опускаю взгляд вниз и вижу человеческое тело, безжизненно валяющееся на полу. Толпа продолжает бежать по своему течению, а я стою в оцепенении, наблюдая за тем, как лежащий мужчина тонет в грязи. Он еще подает признаки жизни… Меня пихают в плечо, и я прихожу в себя. Крепко сжав кулаки, переступаю через тело и бреду дальше, по дороге переступая еще с тройку таких несчастных. Хотелось выбраться из этого течения как можно скорее, и когда людей начало становиться меньше, я наконец смог вдохнуть полной грудью. Только выхожу из толпы, как тут же на меня набрасывается овчарка, однако ее сдержал крепко намотанный на руку поводок. — Тихо! — крикнул на пса немец, отходя от меня подальше, ведь эта псина так и норовила прокусить мне что-то. Они ушли, и я еще долго слышал собачий лай. Повернулся, посмотрев, куда они ведут всех этих узников. Лучше бы не поворачивался… Дорога вела прямо к газовым камерам. — Быстрее, быстрее! — солдаты поторапливали идущих людей. И мне стоит торопиться.

Юлий Онешко:

Утро было просто отвратительным. А вообще, как и весь день целиком. Беспрерывный кашель и безразличие врачей меня добивали на протяжении всего этого времени, и я уже не говорю о том, что ничего не ел. Рядом со мной лежал какой-то мужчина. Глядя на него, я понимал, что выгляжу лучше, чем мог бы, однако это не утешало, а наоборот — заставляло задуматься о том, как долго я протяну до его состояния. У него были необычайно большие и блестящие глаза, но это не был тот здоровый естественный отблеск: они были болезненные и усталые. Я мог поспорить, что те боли, которые я испытывал, когда раскрывал свои веки, не сравнятся с теми, которые испытывает этот человек на своих глазах. Я замечал, что нередко начинаю сам себя угнетать. Как и сейчас, навязывая себе мысль о том, что стану таким же полуживым существом, но вскоре и это исправится... не в лучшую для меня сторону. Чувствую, как слеза стекает по щеке от уголка глаза. Наверное, я и не хотел плакать — это вышло как-то само собой. Сначала слезы лились медленно и неуверенно, но потом во мне будто что-то громко хрустнуло, и я начал ими захлебываться. Хотелось закрыться от всех, но у меня не было сил даже для того, чтобы поднять руки. У меня не было сил ни на что. А вдруг, он не придет? Может, у него просто много дел? И снова что-то случилось, а я как всегда не знаю. Но что, если Ларин понял, что нет смысла тягаться с тем, кто все равно рано или поздно умрет? Я неоднократно думал об этом, и с каждым разом все больше понимал, что к черту ему сдался потенциальный труп. Но ведь.… Тот вечер. Когда я жаловался ему, рыдая от безысходности, от всего накопившегося во мне. Когда думал, что меня убьют…. А он утешал, аккуратно обнимая, даря то тепло, которое, наверное, никому еще не дарил. Я чувствовался себя под защитой, и когда он поцеловал меня, понял, что я могу доверять этому человеку. Я могу доверять Ларину. Он медленно начинает расстегивать мою рубашку, оголяя плечи. Его пальцы осторожно касаются кожи, и я тону в ощущениях, когда он нежно целует ее. Запрокидываю голову назад, не в состоянии думать, решив полностью отдаться мужчине. Осторожно кладу ладонь на его руку, и чувствую, как Ларин сжимает ее. Я прикрываю глаза, сердце бешено стучится в груди. — Люблю тебя. Это был единственный раз, когда он сказал мне это. Но мне было достаточно, ведь я понял это давно. Но почему сейчас так сильно хочется услышать слова снова, вплоть до слез, до истерики и бьющегося страха внутри? Что, если я никогда больше их не услышу? Закрываю глаза, сжимая руки в кулаки. Ларин, прошу тебя, приди сегодня.

Дмитрий Ларин:

Меня встречают пустыми взглядами, каким-то безразличием. Но в некоторых из них я нахожу интерес, что заставляет меня надеяться о том, что не все так плохо. Эти узники не были теми, кто падает от изнеможения на пути, они были достаточно работоспособными и самыми выносливыми из всех заключенных в лагере. Смотрю на мужчину, стоящего впереди всех. Он смотрит на меня в ожидании и с нескрываемой неприязнью. Пора…. — Мне нужна ваша помощь, — говорю громко и уверенно, но в конце голос дрогнул, будто мою речь попытались оборвать невидимые руки. Наверное, это был мой страх. — Кто-нибудь понимает меня? — еще одна проблема, с которой я столкнулся — это язык. Люди молчат. Они смотрят на меня все теми же глазами, все с теми же эмоциями, и даже не меняются в лице. Они будто застыли, а я говорю со статуями. Недовольно сжав кулаки, не собираюсь так просто отказываться от своей идеи, и если надо будет — заставлю их меня понять другим способом! — Кто-нибудь из вас понимает меня? — тон становится громче, ведь сдаваться я не собирался. — Эй! Мне не отвечают, они так и стоят, ничего не говоря. Я злюсь, крепко сжимая кулаки и уже готовый отчаянно зарычать, выплеснув куда-то эмоции, но вдруг один из узников подает голос: — Мы понимаем тебя. Я перевожу взгляд на того, кто это сказал. Молодой пацаненок, сидящий на полу в окружении взрослых, смотрел на меня совершенно спокойными глазами. Мужчина, стоящий спереди, зло оглянулся на него, на что мальчишка весь сжался и отполз назад. Остальные как-то не отреагировали, будто такое обращение с мелкими является нормой. Наверное, так и есть. Узник снова поворачивается ко мне. Наверное, они не хотели вести со мной разговор, и могли бы просто промолчать, ссылаясь на непонимание того, что я говорю. Однако сейчас, как самый младший из здесь присутствующих ответил мне, наверное, деваться было некуда. Почему-то мне казалось, что ими руководил еще и страх, ведь если они не захотят со мной сотрудничать, я в любой момент могу воспользоваться своими полномочиями не в их пользу. — Почему вы молчите? — моя речь не было похожей на ту, какой обычно говорят такие, как я. — Что тебе нужно? — я слышу немецкий со специфичным акцентом, и мужчина складывает руки на груди, переплетя их между собой. — Мне нужна ваша помощь. — Что может понадобиться от нас немецкому офицеру? — он с подозрением покосился на меня. — И о какой помощи идет речь? И почему мы должны доверять, помогать тебе? — Я могу дать вам то, о чем вы так давно мечтали. — И что это? — Свободу.

…

Всю ситуацию объяснить этим людям было сложно, но не так, как доказать, что я пришел с добрыми намерениями. И я их прекрасно понимаю: ты не станешь доверять офицеру, который может доказать что-то только на словах, да и еще тогда, когда ты — его узник. Поэтому мне потребовалось определенное время для того, чтобы все им объяснить. Под конец я стал напоминать им о том, что время не безгранично и в любой момент в барак могут прийти как для пересчета, так и для того, чтобы созвать их на работы. Все эти люди относились ко мне с подозрением, я был просто обсыпан косыми взглядами, иногда слышал где-то какой-то шепот. В конце они все-таки сдались. Наверное, потому что выбора у них не было. Вернее, выбор был, но что лучше: провести остаток своих дней в заточении и умереть от голода и непосильного труда, или попытаться оказать сопротивление, восстать и на шаг приблизиться к долгожданной свободе? Ответ был очевиден. — Все это произойдет вечером, — я провел палкой по земле, насыпанной в помещении, рисуя что-то похожее на главные ворота лагеря. — Придется устроить суматоху не только в левой части лагеря, но и в правой. Так, пока они будут находиться в полном непонимании происходящего, мы выиграем немного времени для того, чтобы выбраться. Решетка находится под напряжением, но я это исправлю. Пока вы будете отвлекать охрану, я быстро проберусь в управленческий центр и отключу энергопитание. Так, во-первых, можно будет выбраться наружу через забор, а во-вторых, они не смогут воспользоваться прожекторами для освещения территории. Это нам на руку. Все молчали, внимательно слушая. Никто ни на что не отвлекался, а я сосредоточенно рассматривал нарисованную на земле карту лагеря, если можно было ее так назвать. Я сидел на земле, на коленях, и лишь изредка вставал за тем, чтобы убедиться, что никого из солдат поблизости нет. Прислушиваюсь. Сейчас вроде все тихо…. — И не забывайте про овчарок, — я акцентировал на этом немалое внимание. — Когда вы скроетесь в лесах, они напустят на вас собак. Я постараюсь запереть ангар с ними, но ничего не обещаю. И, к сожалению, я не могу предоставить вам оружие, вам придется…. — Мы понимаем, — перебил меня Павел, как он мне представился. — Отлично. К сожалению, нам придется сотрудничать только до первых выстрелов солдат. Дальше наши пути расходятся, — я встаю и смотрю Павлу прямо в глаза, и сердце невольно начинает стучать быстрее. — Да будет Бог с вами, — сказал атеист.

…

Иду в сторону медицинского корпуса, чувствуя неприятное напряжение. Я прекрасно осознаю, что нарушаю правила, и если немцы что-то заподозрят, времени зря терять не станут. Еще больше я боялся того, что кто-то из узников проговорится. За то время, что я с ними провел, мне показалось, что они сознательные и разумные люди, однако шансы на их предательство все равно были. Страшно…. Но еще страшнее мне было сейчас. Заходя в здание, кратко здороваюсь с проходящей мимо женщиной и уже хочу идти дальше, но вдруг останавливаю ее, грубо одергивая на себя за руку. — Извините, — говорю ей, — не подскажите, где тут зараженные заключенные находятся? Медсестра смотрит на меня с подозрением, глазами будто что-то выискивая на моей одежде. Я выжидающе молчу, надеясь, что все пройдет без особых проблем и усилий. По дороге сюда в голове я строил все возможные варианты развития событий, на каждый из которых придумывая ответные действия. И на каждый из вариантов я смог это сделать, однако, на один — все же нет. Ведь что будет, если Юлий уже мертв? Не хочу об этом думать, потому что концентрирую свое внимание на полноватую женщину. Интересно, что ей так не нравится во мне? — Прошу прощение, но кем Вы будете? — вполне себе банальный вопрос, на который я, естественно, уже давно придумал, что сказать. — Офицер Ларин, Дмитрий Ларин, — уточнил я, указывая на себя рукой. — Мне бы хотелось посмотреть, как проходят опыты, и узнать о результатах. Для меня это, знаете ли, тоже немаловажно. — Я понимаю, — с серьезным видом женщина кивает в знак подтверждения своих слов. — Но и вы поймите то, что я не могу пускать посторонних туда, где сейчас находятся больные. К тому же, есть риск заражения. Увы, но я не могу выполнить Вашу просьбу. — Тогда подскажите, где здесь туалет.

Юлий Онешко:

День близился к концу. Я уже не плакал — было просто нечем. Только лежал и, молча глядя в потолок, думал о том, сколько еще здесь могу протянуть. По моим прогнозам, с такими темпами, есть риск не дожить до завтра. Я видел, как одного из нас куда-то уносят, и мне несложно было догадаться, куда и зачем. Он был мертв…. Сглатываю слюну, вспоминая Ларина. За все это время он ни разу не явился ко мне, и я начинаю убеждаться в том, что он понял, что не имеет смысла наше с ним общение. Что я уже фактически мертв, а он — молодой амбициозный человек, у которого впереди, наверное, еще много подвигов, и жизнь насыщенная. Слышу, как скрипит дверь, и закрываю глаза. Не хочу видеть этих косых взглядов от врачей, проще уж притвориться спящим. Но обязательно дышать — подумают, что мертв. — Юлий, — что-то слышу, но не могу понять что. — Юлий, ты меня слышишь? Открываю глаза, и вздрагиваю. Взгляд медленно и неуверенно фокусируется на фигуре, нависшей надо мной. — Ларин, — с блеклой улыбкой говоря, не веря в то, что вижу. — Ты пришел, — на его лице была марлевая повязка, поэтому я его не видел, но сразу понял, что он улыбается, когда обратил внимание на суженные уголки глаз и выступившие них морщинки. — Как ты себя чувствуешь? Жив? — Да. — Юлик, я скоро уйду, — улыбка пропадает, и я вдруг замечаю волнение на лице мужчины, а сам он — будто куда-то торопиться. — Что случилось? — Послушай, у меня действительно нет времени для разговоров, но я хочу, чтобы ты внимательно сейчас выслушал меня, хорошо? — я непроизвольно киваю, с удивлением следя за напуганным, как мне казалось, Дмитрием. — Потерпи еще немного, ладно? Обещаю, я вытяну нас отсюда, только подожди, пожалуйста, — чувствую, как он хватает меня за руку. — Я обязательно спасу нас, только верь мне…. Я смотрю и не понимаю, о чем он говорит. С широко раскрытыми глазами слушаю Дмитрия, не отрываясь от него, но не в состоянии что-либо ответить. Он замолкает, и просто держит меня за руку, и я вдруг начинаю ощущать, как это успокаивает. Прикрываю глаза, хочу сказать все то, о чем я думал. О том, что считал, что ему все равно на меня. О том, как сильно волновался, и как утратил всякую надежду. О том, как сильно я люблю его…. — Дима, я…. — хочу сказать, но вдруг он накрывает мои губы ладонью, заставляя замолчать. — Тихо, я все понимаю, — Ларин убирает руку, после чего отстраняется и, как я уже понял, смотрит на меня в последний раз. — Но мне нужно уходить. Прости. Но мы скоро увидимся, я обещаю тебе. Только верь мне. Хорошо? — Хорошо… Он смотрит на меня еще буквально пару секунд, после чего резко срывается с места и чуть ли не бежит в сторону двери. Слышу знакомый скрип, хлопок, а потом — пустота.