Вкус победы

Он был тем самым человеком, что умел любить и ждать.

Дмитрий Ларин:

После нашего расставания с Юликом я понимал, что больше не смогу к нему приходить. С одной стороны, это было чем-то вроде вознаграждения, ведь мне больше не пришлось бы смотреть в глаза умирающему человеку, и молчать об очевидных вещах. Но с другой, награды никакой не было, и теперь я терзаю себя еще больше, вспоминая эту улыбку на лице парня. Такая добрая, такая искренняя, с любовью и надеждой. Я боюсь, что больше никогда не увижу ее. Как там говорится? Лучше совсем не видеться, чем пару секунд? Теперь я понимаю всю суть этой фразы, ведь после вчерашнего мне стало еще хуже. Раз за разом изучаю у себя в голове план, что я составил. Пытаюсь найти какие-то ошибки, неточности, неверности. Вместе с тем пытаюсь и устранить их. Сердце бешено колотится в грудной клетке, страх нарастает, но все быстро приходит в норму. Мне есть что терять, «и это что-то» — больше, чем просто моя работа или статус. На кону стоит моя жизнь. Иду по коридору быстро и уверенно, твердо ступая начищенными сапогами. Нужно было отдать Мартину разобранные и прочитанные по тысячу и более раз бумаги. Они не были столь важны, чтобы так над ними сидеть: просто мне нужно было как-то отвлечься, а работа была единственной возможностью сделать это. — Ларин! Слышу, как меня окликают, и резко поворачиваюсь. По телу пробежала маленькая дрожь, почему-то было такое чувство, будто меня застали за чем-то недозволенным. Наверное, это нервы…. Смотрю, а там Гресс. Он подходит ко мне, мы здороваемся, жмем друг другу руки. Я невольно замечаю, как сила, с которой он сжал мою кисть, значительно отличается от его привычной — как-то слишком слабо, обычно он жмет сильно и уверенно. Смотрю на него с нескрываемым интересом, может, даже, каким-то подозрением. — Ты куда шел? — мужчина выравнивается и поправляет укладку, проведя рукой по волосам. — К Вам в кабинет, господин начальник, — шуточно отвечая, я усмехаюсь, на минуту забывая о проблемах. — Выглядите скверно. — Да, пожалуй, ты прав, Дима, — Мартин берет у меня с рук бумаги, и мы вместе направляемся к нему в кабинет.

…

— Грузовой поезд приедет через два дня, ничего же не поменялось? Я задаю этот вопрос осторожно, как можно спокойнее и так, будто так и должно быть. Гресс садится в кресло за стол, а я — напротив него, на стул. Он с характерным скрипом чуть прогнулся под моим весом, и я почему-то почувствовал себя неловко. Несмотря на то, что мои отношения с Мартином были подорваны чредой последних событий, я все еще старался относиться к нему как к старому приятелю. Это было тяжело, особенно после нашего большого конфликта. Сейчас, когда я смотрю на мужчину, я понимаю — что-то не так: плечи опущены, озадаченный взгляд, слегка погрустневший. Он глубоко вздыхает и опускает вниз голову, хватается за нее руками, цепляясь пальцами за волосы. Я не могу понять, в чем дело, и не знаю, как мне реагировать на такое. — Мартин, — обращаюсь аккуратно, заглядывая в его глаза, что были скрыты от меня за его руками. — Мартин, что с тобой? Сердце с силой сжала невидимая рука. Мужчина поднимает голову и прикладывает руку ко рту. И вдруг я замечаю, как покраснели его глаза…. Я раскрываю от удивления рот, но молчу. Будто жду чего-то непонятного, того, что Гресс сам начнет диалог. Но он не начинает, а я слышу тихие всхлипы, которые он пытается сдерживать. Дрожь пробежалась по моему телу, меня будто стрясло. — Анна…. — тихо, еле различимо заговорил мужчина, продолжая закрывать рукой рот. Вторую он сжал в крепкий кулак. — Она умерла. Гресс, не в состоянии уже совладать с самим собой, жмурит глаза и, продолжая тихо всхлипывать, плачет. Я сижу перед ним в полном замешательстве и не знаю, что мне делать. Каждый мускул был напряжен, зрачки — сужены и нервно дергаются из стороны в сторону. Я никогда не видел своего товарища плачущим. Не видел его таким… несчастным? Не стесняясь своих чувств, он уже рыдал взахлеб, но, наверное, все еще сдерживал себя, как бы не закричать от переполняющих эмоций. Я сидел так, будто меня парализовало. — Дима, она умерла! — кричит он на меня, словно я виновен в ее смерти. — Вместе с детьми…. — Мартин, что случилось? — смелюсь спросить, аккуратно вставая с места с машинально протянутой рукой так, как будто я обороняюсь. Будто Гресс сейчас сорвется и в истерике накинется на меня. А он может. Вместо ответа я слышу громкий плач и ни одного нормально различимого слова. Ясно — мужчина бредит. Он пытается мне что-то сказать, но язык словно что-то защемило. Я понимаю. Наклоняюсь над столом и, в то время как Гресс шепчет себе под нос что-то невразумительное, осторожно беру его за руки, открывая миру заплаканное лицо. Я сжимаю его руки в своих ладонях, а он хватается пальцами за них с такой силой, какой обычно люди хватаются за свою последнюю надежду. Но надежды у него не было, а я — не ее воплощение. — Мартин, успокойся, все хорошо, — говорю это тихо и как можно более спокойно, но он будто меня не слышит. — Успокойся, приди в себя. Он не слушает. Я понимаю, что говорить это Грессу бессмысленно, и вдруг обнимаю его, прижимая к себе. Китель становится влажным от его слез, но я молчу: скрепленная швами тряпка мне не так важна, как друг. Именно друг. Обнимая его, сам закрываю глаза, старательно пытаясь забыть все те события, что произошли с нами. Стараюсь закрыть глаза на его ложь и лицемерие, ведь понимаю, что не он виноват в этом. Все мы стали жертвами одной войны. Только вот он уже потерял любимого человека, а я — только теряю. Сердце разрывается от той боли, что я разделяю с Мартином. А он, вроде бы, успокаивается…. — Тише, дружище, тише, — хватаюсь за его форму и сжимаю в руке плотную ткань, чувствуя, как начинают болеть глаза. — Вот так, молодец…. Молодец. Я сажу его в кресло, а сам присаживаюсь рядом на корточки, продолжая держать его за руки. Смотрю в заплаканные глаза и невольно закусываю губу до крови. Во мне сейчас что-то рвется, где-то там, в душе, такое маленькое и хрупкое. Оно мечется в агонии во мне, пытаясь где-то укрыться, но не может: я смотрю причине этого ужаса прямо в лицо. — Теперь ты понимаешь, о чем я? — на секунду мой голос обрел уверенность, а взгляд — решительность. Но это только на секунду. — Мартин, мы ищем врага в тех, в которых его нет. Нам вбили это в голову, а мы с гордостью идем убивать ни в чем не повинных людей. Понимаешь? — он всхлипывает, а я на корточках аккуратно подползаю ближе, прикладывая его ладони к своему носу, еле-еле касаясь их губами. Гресс наклоняется ко мне, но не глядя на меня: глаза до сих пор зажмурены. — Ты потерял Анну…. — стараюсь сказать как можно более мягко. — И я прямо сейчас теряю человека, столь же мной любимого, как и она тобой. Не мы одни оказались в такой ситуации, пойми это. — Это все он, да? — неожиданно выдает Гресс, и я весь вздрагиваю. — Тот… пограничник. Ты ведь о нем говоришь, да? Я снова замираю. В ушах отчетливо слышен мой пульс, шум крови, что сердце так бешено гоняет по организму. Я смотрю на Мартина немо и глухо, а он, глядя на меня, чуть улыбается. Я не могу поверить в происходящее. Страх охватывает меня полностью и не отпускает. — Ну да, конечно, — он наклоняется в сторону и еле слышно смеется. — Так я и знал. — Но как? — только и сумел сказать. — Ларин, ты можешь обмануть кого угодно из всех живущих людей на Земле. Что ты и делал на протяжении всего этого времени. Но я-то знаю тебя давно. Я же вижу, когда ты лжешь. Я с замиранием сердца слежу за каждой его эмоцией, проскальзывающей на лице. Они были разные: грусть, смятение, усталость, насмешка. Но среди них не было ни отвращения, ни злости, которые я ожидал там увидеть. — Что? — я постепенно начинаю приходить в себя. — Почему? Почему ты знал об этом, но ничего с этим не сделал?! Почему не сказал мне?! Я зло смотрю на него, а он улыбается, вытирая рукой слезы. Жду ответа, в упор глядя на него. Не замечаю, как сильно сжимают мои руки. Гресс наклоняется, а я чувствую, как его рука ложится мне на затылок. Притягивая к себе, осторожно целует. Сердце пропустило один удар. Поцелуй был нежным, любящим, умелым, и одновременно таким напористым, страстным. Невольно закрываю глаза и мычу ему в губы, а он встает с кресла, поднимая меня за собой. Чувствую тот большой напор, с которым Мартин толкает меня в сторону стола, и не сразу поддаюсь на него: сначала были жалкие попытки сопротивления, но я не мог противиться этому человеку. Не мог отказать ему. Он не оставил мне времени для раздумий. Я чувствую стол под собой, и облокачиваюсь об него, приоткрывая глаза. Вижу, как Мартин нависает надо мной, продолжая целовать с такой сильной жадностью, будто боится потерять меня, отпустить, боится моего ухода. Но я не отталкиваю его, не ухожу…. Он начинает расстегивать мой китель, наконец, разрывая поцелуй и, приспуская ткань одежды, целует меня в шею с громким чмоком. Тяжело дышу, ощущая скольжение его рук по мне, и запрокидываю голову назад, когда Мартин начинает оглаживать те самые недоступные ему ранее места. Сердце в бешенстве стучится, становится невыносимо жарко, и Гресс будто пытается избавить меня от этих мук: последняя одежда, что была на мне в виде посеревшей майки, была скинута на пол. Он начинает нетерпеливо расстегивать пуговицы на себе, а я смотрю на него затуманенными глазами, держась за шею и плечи, боясь упасть, ведь ноги подкашивались. Быстро разобравший с надоевшей формой, он снова припадает к моим губам, но лишь на несколько секунд. Потом спускается ниже, целуя шею и стягивая вниз штаны. Рука скользит по пояснице вниз, к ягодицам, и возбуждающе сжимает их, когда Мартин кусает кадык. Он крадется к моему члену, чем вырывает из моей груди сдавленный стон, и вдруг резко поворачивает к себе спиной, наклоняя вниз. Когда Гресс начинает спускать с меня штаны, я ощущаю резко охвативший меня страх, но он пропадает, как только я снова почувствовал его губы на своей шее. Это действовало успокаивающе. Сначала — долгая растяжка, тихие стоны и несколько бранных слов. Я хватался руками за стол и сдавливал его края до побелевших костяшек, а Мартин все время пытался меня успокоить, стараясь действовать как можно более осторожно. Потом — осторожные движение, а за ними рваные толчки. Мужчина закрыл мой рот рукой в очередном стоне, когда коснулся простаты, а я выгнулся так, будто вот-вот сломаю себе спину. Оргазм настигнул нас довольно скоро. С глубоким вздохом я расслабился, закрывая глаза, не в состоянии встать. Меня поднимает Гресс, осторожно целуя в губы. Я до сих пор ничего не понимаю….

…

Одеваясь, боюсь смотреть в лицо другу. Руки с трудом застегивают пуговицы на кителе, нервно дрожа, но сам я держусь молодцом. Кто бы мог подумать, что Мартин, будучи женатым мужчиной с детьми, испытывал ко мне такие сильные чувства на протяжении нескольких лет? И не решался рассказать…. Оно и не удивительно: в нашем-то обществе, где любое отклонение от нормы считается чуть ли не смертельным, гомосексуализм — не просто страшный грех, а прямая дорога на расстрел. Я только сейчас понял, как же слеп я был все эти годы…. — Так тебе что, совсем ее не жалко? — пытаясь как-то развеять эту напрягающую тишину, спрашиваю, поворачиваясь к нему. Становится не по себе. — Она была хорошим человеком, — начинает Гресс. — Она любила меня, по-настоящему. Но я ее — не любил. — Так из-за чего случилась твоя истерика? — Из-за детей, Дим…. Мужчина заметно помрачнел, а я уже пожалел о том, что начал этот разговор. Уже придумываю слова, которыми я могу как-то перевести тему, но Мартин снова не дает мне ничего сказать: — Ты ведь все равно… любишь только его, да? На секунду я забываю, как дышать. Смотрю грустными глазами на далеко не самого счастливого Гресса, и понимаю, что от моего ответа сейчас зависит многое. Как бы хорошо я к нему не относился, с каким бы трепетом не обращался с его чувствами, но я не мог ответить так, как бы он хотел. Мы оба это понимали, но он все равно питал маленькую надежду. Он — человек, нуждавшийся в чьей-то поддержке в период глубокого эмоционального потрясения. Я — тот, кто смог помочь ему отвлечься от потери близких. Мне было тяжело. Я не знал, как мой друг отреагирует на правду, но жертвовать Онешко ради его чувств я не собирался. — Боюсь, что да, Мартин, — отвечаю аккуратно, наклоняя голову. Боюсь причинить ему еще больше боли. Тот усмехается, и я который раз уже вздрагиваю. — Я так и знал, что ты ответишь именно это, — с улыбкой говорит мужчина, но я-то вижу ту грусть, застывшую у него внутри. — Но ты ведь понимаешь, что он умрет? — Понимаю…. Но у меня есть шанс на спасение. — Какой? — Побег. Это прозвучало слишком резко даже для меня. Мартин кардинально изменился в лице: былая грусть куда-то улетучилась, и на ее смену пришли непонимание и злость. А я уже пожалел, что ляпнул, что не подумав. — Какой побег, Ларин?! — Побег из концлагеря. — Ты же понимаешь, что это невозможно?! Сами вы никуда не сбежите, к тому же, он умирает, и неизвестно, сколько еще протянет! — Мы сядем на поезд, что отъедет отсюда через два дня, — я стараюсь говорить как можно более уверенно и строго, но страх перед начальником заставляет мой голос подрагивать. — Ларин, никому не удавалось сбежать отсюда! — Но мне удастся. — Почему ты так думаешь?! — Потому что я верю. Резкая пауза, фраза будто оборвана. Я снова сказал что-то, не думая своей головой, и только сейчас понял, как же глупо звучал мой аргумент. Нет, это даже аргументом зваться не может. Поэтому, не дав Грессу сказать первому, я продолжаю: — Я все продумал, и делал это не в один день. — Даже слушать не хочу! — кричит Мартин, и начинает подходить ко мне, размахивая руками, а я невольно делаю шаг назад. — Это исключено! Неужели ты не понимаешь, что можешь умереть! — Понимаю. Но ты не понимаешь меня. Мартин, я не могу молча сидеть в своем кабинете, прекрасно понимая, что в это время, прямо рядом со мной, погибают люди, которые ни в чем не виноваты! Они умирают! — И ты решил стать одним из них?! — И что ты сделаешь? Остановишь меня, да?! — Если надо будет — запру здесь! Я не могу позволить, чтобы ты лег под расстрелом! — Мы оба пониманием, что ты не сможешь меня остановить. Я слишком долго терпел, чтобы предать свои идеи. — А я слишком долго любил, чтобы суметь отпустить тебя. Я молчу. Закусывая губу, отвожу взгляд куда-то в сторону. Потом глубоко вздыхаю. На такие слова у меня нет ответа, и это единственный случай, в котором слова Мартина задели меня настолько сильно. — Ты… правда хочешь этого? — обращается он ко мне. — Правда хочешь рискнуть всем, чем у тебя есть, ради чего? Что будет дальше, даже если ты каким-то чудом сбежишь? — Как получится, — знаю, что этот ответ не устроит Гресса, но ничего другого я сказать не могу. — Даже если я лягу под шумы выстрелов, я буду знать, что я хотя бы попытался. — Но смысл в этих попытках, если ты труп? — Лучше уж быть трупом, чем оставаться здесь. Прости. Глубоко вздыхая, Мартин подходит ко мне и обнимает, что есть силы, прижимает к себе. Я тону в его объятиях и чувствую всю ту любовь, что он старается мне показать. Закрываю глаза и крепко сжимаю плотную ткань его одежды, не желая прощаться. Каждый из нас понимал, что такая встреча — последняя в нашей жизни. Именно такая. И мы оба ничего не могли с этим поделать. Я понимаю, что мне придется пожертвовать дорогим мне человеком ради такого же, не менее дорогого. И даже больше. Глаза становятся влажными, но я сумел взять себя в руки и успокоиться. Хотя боль была нестерпимая. — Только скажи, и я сделаю все, лишь бы ты был счастлив. И вдруг планки срывает, и после слов Гресса начинаю отчаянно хвататься за него, будто мы видимся в последний момент. Слезы льются ручьем, дыхание сбивается. Я чувствую сильные руки, обнимающие меня, но мне не становится от этого легче. Только больнее. Становится ясным, что это — прощание.