Вкус победы

Дмитрий Ларин:

Мартин еще долго извинялся предо мной и за подпорченные им отношения, и за вчерашнюю… истерику. Я старался не думать о том, что произошло между нами, потому что чувствовал себя виноватым: в то время как мой любимый человек умирает от тяжелой болезни, я смею ложиться под другого. Порой становится тошно от этого, и даже Мартин, постоянно убеждающий меня в том, что я не виноват, не смог меня успокоить. Легче не становится. Приближение дня побега было быстрым и незаметным. Я ходил по лагерю, будто обреченный (по сути, так и было), и все пытался унять свое сердце, которое уже, наверное, устало сжиматься в постоянных спазмах. Пришлось все же рассказать Грессу обо всем том, что терзало меня на протяжении этого времени. И о наших отношениях с Онешко, и о моих переживаниях, и даже о плане, что я составил. Было сложно, но я сделал это, и когда заканчивал, уж точно не надеялся на понимание со стороны мужчины. И мне стало лучше, немного свободно, будто я скинул с себя часть этого нелегкого груза. Какого же было мое удивление, когда Мартин, тяжело вздохнув, спросил меня, чем он может помочь. Сказать, что я был шокирован — значит не сказать ничего. Я смотрел на него широко раскрытыми глазами, и с большим трудом смог принять тот факт, что он говорит серьезно. Тогда я и воспользовался шансом. Я тут же решил еще одну свою проблему. — Мне нужны лекарства.

…

Я сидел в кабинете у начальника и, подперев рукой голову, тяжело дышал в сжатый кулак. Как бы то странно не звучало, а с момента ухода Мартина я считал минуты и постоянно следил за секундной стрелкой. Прошло ровно тридцать шесть минут и десять секунд. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать…. Я устал считать, устал ждать и надеяться на то, что сейчас дверь откроется, а за ней — мой друг с утешительными новостями. Как известно Грессу, лекарство от той формы заболевания, что вывели в стенах лагеря, есть, и оно хранится в холодильниках. «Даже если я и смогу их достать, будь готов к тому, что Онешко они уже не понадобятся» — так звучали его слова, и в груди снова заболело. Остается только ждать. Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять….

Мартин Гресс:

Я иду по коридору в период обеденного перерыва. В корпусе остались только дежурные врачи и те, кто не ушел из-за тяжелой работы и плотного графика (среди них главврач и еще несколько его «подопечных», которые тихо сидят в кабинетах). Я не встретил ни одного дежурного врача по дороге, что говорило о том, что удача сопутствует мне. Осторожно проскакиваю в узкий коридор и, затаив дыхание, приближаюсь к той самой заветной двери. Открываю ее осторожно и как можно более тихо, вслушиваясь в посторонние звуки, моля Бога о том, чтобы среди них я не распознал приближающиеся шаги. Захожу внутрь и закрываю за собой. В просторной, серой комнате не было никого, кроме лежащих на койках пациентов. Я не смотрю на них, и причина этому, как бы стыдно мне не было признавать, страх. Я просто боюсь увидеть там то, что должен: обезвоженные, истощенные и умирающие, они уже не должны подавать признаков жизни. Интересно, много их здесь? Сглатываю ком и, взяв всю свою смелость в кулак, начинаю отодвигать тряпичные занавески. Первая — кровать пуста. Вторая — тоже. Третья — снова пусто. Только простыни скомканы, и все выглядит таким неаккуратным, потрепанным. В груди невольно застывает страх за то, что здесь никого нет, и все те люди, что были здесь,… умерли? Осторожно открываю четвертую, и вижу старого деда. Я бы обрадовался наличию здесь человека, если бы не состояние, в котором он находился. Пациент еле дышит, и так тяжело, что когда его костлявая грудь поднимается, кажется, будто от давления она вот-вот, и сломается. Закрываю рот рукой и в тот момент, как несчастный посмотрел на меня, резко задергиваю шторку. Не могу я на это смотреть. В пятой тоже был человек. На этот раз это была женщина. Не глядя, я снова закрываю ее тканью, и приближаюсь к шестой. Последняя. Крючки скрипят, когда я их отодвигаю. И вижу перед собой молодого парня, некогда выглядевшего лучше всех живых здесь заключенных. Теперь….

Юлий Онешко:

Я считал каждый вздох, каждый тяжелый, утомительный вздох. Мне казалось, то, что я еще дышу — уже подарок. Такой ценный, за который я хватаюсь руками из последних сил, остаюсь в сознании, лишь бы продолжать дышать. Лишь бы чувствовать то, что я жив. Время тянулось здесь подозрительно медленно, и я уже даже перестал отличать один день от другого. Я не видел ни рассвета, ни заката, ведь глаза были постоянно закрыты: не было сил поднять веки, они были тяжелыми и мешали мне увидеть мир. Изредка я мог их открывать, и то, ненадолго, ведь мучительная боль наступала буквально через минуты две-три. Порой приходилось ориентироваться по звукам, и это одна из немногих вещей, которые помогли мне не сойти с ума: я понимал, что еще способен хоть что-то анализировать и воспроизводить у себя в голове. Слышу, как открывается дверь, но глаз не открываю по уже понятным причинам. Мне было бы все равно, если бы не постоянный страх за то, что меня, как непригодного для опытов человека, просто ликвидируют. Приходилось бороться за жизнь и периодически делать вид, что я чувствую себя гораздо лучше реального, хотя бы по этой причине. Еще одной причиной служил Ларин с его словами…. Он сказал ждать. И я жду, но чувствую, как усталость и отчаянье медленно подкрадываются к моей вере. Почему он бездействует? Зная, что я умираю, он даже не пытается мне помочь, а только питает жалкими надеждами, непонятными обещаниями и собственной грустью. Но как ни странно, пусть и не в материальном, но в духовном плане мне становится легче. Постоянное отодвигание шторок раздражает, он режет ухо и отдает острой болью в голове. Я не узнаю хромою походку санитарки, и теперь у меня есть все основания полагать, что человек, вошедший сюда, — кто-то явно другой. Сердце вдруг забилось сильнее, но совсем чуть-чуть. Я вдруг подумал, а может, это Ларин? Долгожданный визит офицера, его утешительные слова и капля внимания, в которой я так нуждаюсь. Впервые за долгое время открываю глаза, судорожно глотнув воздух. А передо мной не Ларин. Не тот, кого я ожидал увидеть здесь, рядом со мной. Но тот, которого я знал…. Или, по крайней мере, где-то, но видел точно. Лет тридцати, достаточно солидный, молодой мужчина, выглядел несколько озадаченно. Я слегка удивился, ведь уж никак не ожидал увидеть здесь столь ухоженного, статного человека. Все санитарки, да врачи…. Сейчас бы я машинально поздоровался, но не в таком положении. С замиранием сердца слежу за его действиями. Что ему могло тут понадобиться? Боюсь предположить, что искал он именно меня: дергано отодвигая шторки, торопясь, он замер на мне и некоторое время просто изучал глазами. Я — его. Мужчина подходит к шкафу и берет оттуда графин с водой. Я со страхом в глаза ловлю каждое его движение, каждый напряженный мускул на лице. Он волновался не менее чем я, и мы оба это знали. Я не понимаю, что он делает. — Открой рот, — приказал он мне, но голос звучал как-то осторожно, будто он боялся меня спугнуть, и отличался тоном от тех, к которым я уже привык. Послушано открываю рот, и в меня аккуратно вливают воду из графина. Пью жадно, но осторожно, чтобы не подавиться. Сумел даже приподнять голову, и когда незнакомец видит, как мне тяжело это дается, то аккуратно кладет свою руку мне на затылок, подпирая и помогая пить. Сумев расслабиться, отрываю от него свой взгляд, и наконец, закрыв глаза, начинаю с полным упованием наслаждаться вкусом спасительной водицы. Допив, снова смотрю на него. Он, в свою очередь, не сдвинулся даже с места, а только продолжил сверлить меня взглядом. Я вдруг замечаю нескрываемое им чувство, которое я не могу разобраться. Почему-то начинаю чувствовать себя виноватым, но не пойму, почему.

Дмитрий Ларин:

Когда открывается дверь, я как-то испуганно вскакиваю с кресла. Вошедший Мартин сморит на меня исподлобья как на дурака, и я прекрасно понимаю причину такой реакции. Как и он моей. — Прости, — извиняюсь за это. — Ничего, — мужчина идет ко мне уверенно, твердо, но как-то слишком торопливо, что настораживает. Он смотрит на меня как-то зло, вынуждая напрячься, притихнуть. Гресс, не глядя на меня, кидает коробку на стол, и та скользит по нему, затормаживаясь об листы и канцелярию. Я кладу на нее свою руку и чуть сжимаю, как-то с подозрением глядя на мужчину. Вижу, что он злой. Наверняка что-то случилось. — Мартин, что такое? — Ничего, — я так и знал, что он ответит именно так. — Не надо только врать мне, я же вижу. Сажусь в кресло и осторожно беру коробочку в руки, открывая ее. В ней аккуратно сложены два шприца, а в них — непонятная белая субстанция. Как я понял, содержимое, — и есть то самое лекарство, в котором Юлик сейчас так нуждается. Улыбаюсь, мысленно ставлю галочку в воображаемом списке, и закрываю коробку, когда Гресс начинает говорить. — Ничего, просто... — мужчина выдержал небольшую паузу, запнувшись, а я смотрел на него выжидающе и молча, — ты все еще не передумал? — Что значит «все еще»? — в моем голосе проскользнули нотки недовольства, но оно и не удивительно, так как вопрос меня почти взбесил. — Прости, неправильно выразился, — подходя ко мне ближе, говорил он, усаживаясь напротив на корточки, и я вдруг почувствовал себя неловко из-за короткой дистанции, которую он выбрал. — Ты не откажешься от своей идеи, правильно? — Совершенно верно, — я киваю, и начальник поднимается, ставя обе руки на подлокотники кресла, нависая надо мной. Я делаю вид, что ни капли не смущен в таком положении. — Почему…? — Я тебе уже все сказал, — я не дал ему договорить. — Почему ты выбрал его, а не меня? Я хотел было ответить, но вдруг проглотил слова, поняв, что мужчина застал меня врасплох. Смотрю на него все так же, разве что, с заметным волнением. И не знаю, что ответить. Я никогда не сталкивался с такой ситуацией, когда в меня были влюблены безответно. Каждая барышня, проходящая мимо в моей жизни, обращала на меня внимание. Однако ни у одной из них не было настоящей любви, только кратковременное влечение или симпатия. Я чувствую себя скотиной, виноватым непонятно перед кем и непонятно из-за чего. Мартин видит мое замешательство, но на этом не останавливается. — Ларин, я видел его состояние, — дрожь прошлась по телу. — Он выглядит просто ужасно, я удивлен тому, что еще может нормально соображать и хоть как-то функционировать. — Замолчи. — Насколько бы сильнодействующей вакцина не была, она не сможет излечить человека без должного ухода. Ему нужно время, которое в бегах ты предоставить не сможешь. — Замолчи, — нервозность проскакивает в этом слове, и я полностью прочувствовал, как оно дрогнуло в конце. — Ты будешь просто мучить его. Куда ты пойдешь после того, как сбежишь? — Замолчи. — Ты пошел против партии СС, и ты умрешь вместе с ним. Германия победит. — Мы уже начинаем проигрывать в этой войне. Это очевидный факт, который так стараются ото всех скрыть. Работы стало больше не потому, что мы прогрессируем, а потому, что возросло количество проблем. — Что ты хочешь этим сказать? Я снова замолк, на этот раз надолго. Задумчивыми глазами смотря куда-то в сторону, я старался рассуждать здраво и с умом. Брови сдвинуты, можно было увидеть на них привычные всем морщинки. Через какое-то время, я, набрав полную грудь воздух, заговорил: — Уже началось освобождение концлагерей, — я говорю это слишком неуверенно, так как новость нова и для меня, и для Мартина. — Вчера в Люблине советские войска напали на наших. Майданек пришлось сжечь, от него остались только газовые камеры. Я опустил голову и как-то горько посмотрел на пол, сжав руку и схватившись тонкими белыми пальцами за край кресла. Утром мне сообщили о происшествии, произошедшем совсем рядом с нами. Насколько мне известно, наши люди изо всех сил пытаются остановить солдат красной армии, но пока им не удается. Раньше бы я ругал себя за такие мысли, но сейчас искренне рассчитываю на то, что им удастся дойти и до Освенцима. Питаю маленькую надежду на его освобождение. Надеюсь, что сталинский режим не станет причиной моей смерти, и силы наших врагов (хотя, мне уже сомневаюсь, кто тут враг, а кто нет) расценят меня как полезного свидетеля. А Юлику помогут, как помогли всем остальным…. Что будет дальше — посмотрим, но для меня сейчас главное спасти Онешко и удачно встретиться с советскими солдатами. — И что? — Они идут сюда. Если только мне удастся встретить их…. — Они убьют тебя. — Я попытаюсь. И для меня сейчас главное жизнь Юлия. В любом случае, у меня выбора нет. — Выбор есть, — я не замечаю, как Гресс берет в свои руки мою ладонь и смотрит большими, блестящими глазами. Мне становится не по себе. — Дим, ты можешь остаться со мной. Мы уедем отсюда, как только все закончится, и вернемся на Родину героями. — Не вернемся, — говорю это, но Мартин как будто меня не слышит. — Позволь мне быть с тобой, Дим, — подводя мою кисть к своим губам, он аккуратно целует ее, снова обращаясь ко мне. — Я буду любить тебя, и ты останешься жив. — Пойми, что я тебя не люблю, — стараясь выглядеть как можно более спокойным, отвечаю аккуратно и так, чтобы не причинить обиды начальнику. — У меня уже есть любимый человек. — Тогда учти то, что ты любишь труп, — он сказал это с особой злостью, так, что меня всего охватила легкая дрожь, а лицо приобрело более грубые черты. Он поднялся и, пройдя по кабинету вперед, остановился возле двери. Мужчина последний раз обвел меня взглядом, как-то грустно и слишком тоскливо. Я не знал, как реагировать на происходящее, и потому решил молча позволить ему уйти. — Советую наведаться либо завтра, либо сегодня вечером к узникам. Смотри, не подведут ли они тебя? Гресс отвернулся и, выйдя за дверь, закрыл за собой. Я, наконец, смог расслабиться, шумно вздохнув. Он прав. Завтра обязательно навещу этих ребят. Приближается самый заветный день. Многообещающий, неизбежный, страшный, пугающий.… Мне становится не по себе, но отступать уже нельзя: слишком поздно. Слишком... поздно.