Дуэт. Мой ласковый и вредный вокалист

Довольный русый Чеширский Кот вернулся из заветного места, прижимая ближе к телу не менее заветный тюбик смазки, на самом деле, ничего сверхъестественного, обычный вазелин. Хищная улыбка упорхнула с лица вокалиста, нет-нет, не для конспирации, просто в студии никого не оказалось… Валера поначалу растерялся, сканируя помещение в поисках арийского вокалиста. Кровь в кипеловских жилах на миг застыла, грудную клетку будто сдавило. Неужели он упустил свою добычу? Но такого просто не может быть априори. Его пальцы тем временем ещё сильнее вцепились в тюбик, будто в надежде увидеть Мишу. Но на самом деле от злости и желания преподать Мишанечке урок «вокала». Вокалист навострил уши, вслушиваясь в любые звуки, тщательно пропуская их через барабанные перепонки. С улицы донёсся шум листвы, игра неразборчивых обрывков фраз и гул машин с глухим присвистом. Кипелов напрягся и для полного сосредоточения прикрыл веки. Сквозь собственное дыхание и биение сердца он уловил шорох, совсем рядом… Губы Валеры чуть приоткрылись, выпуская струю горячего воздуха и накопившееся напряжение вместе с ней. Тихо радуясь, что Миша был здесь, а это был, несомненно, он, Валера открыл глаза и устремил взгляд туда, откуда только что послышалось шебуршание. — Миша, я тебя вижу, — как можно спокойнее сказал Кипелов, в сердцах бранясь на Житнякова, который, видимо, решил поиграть в кошки-мышки. Несложно догадаться, кто кошка… Большая хищная и очень любвеобильная кошка… Мишаня, хитрый грызун, спрятался за барабанной установкой, зажав в запотевших ладонях увесистые палочки. — Миша, ты потерял что? — поинтересовался Лера, златошёрстной рысью подкрадываясь к барабанам. Уж очень он надеялся, что вокалист не впал в детство, ибо своих кипелят ему хватало за глаза и за уши. — Не подходите ко мне, — пропищал Житняков, — у меня палочки! — А у меня микрофон, — честно ответил Кипелов, — вот, тебе несу. А в чём, собственно, дело? — Валера перегнулся через установку, вопросительно глядя на напуганного Мишу. Он все понял, осознал, что поторопил события на кожаном диване, тем самым доведя Житнякова до такого состояния. Надо было срочно что-то делать. — Я вас боюсь, — честно ответил Мишаня, поджимая колени к груди. — Та-ак, я ж не кусаюсь, — протянул Валера, упёршись в один из барабанов, — Мишенька, я понимаю, что ты переживаешь, но мы сделаем с тобой эту песню, я тебе обещаю, — Лера добро и широко улыбнулся, аки Ангел во плоти, только без вымпела и молочных крыльев. Мишу тут же начала грызть совесть, которая, смачно чавкая, покрывала своего обладателя витиеватой матерщиной, мол, параноик и дуралей, накрутивший себя и опорочивший, пусть и в своих глазах, икону русского хеви. — Вылазь, — сверкая всё такими же добрыми, как у сказочного волшебника, глазами, Кипелов протянул руку Мише, тот потянулся, стыдливо сверля глазами носки своих кроссовок. — Ни-ни, сначала оружие верни на историческую родину, иначе нас Максимка будет использовать вместо барабанов — такое соло сыграет, что сотрясение мозга будет гарантировано, — получив палочки, Кипелов, наконец, помог Мише подняться. — Итак, что у нас по плану? — спросил сам себя Лера, дефилируя к серенькой 640-й Ямахе, мирно стоявшей в углу студии. — Ага, сначала поём, а потом… А потом, если не получится, сделаем упражнения, в том числе вокальные, — сам себе ответил Валера, проводя рукой по запылённому синтезатору, который уже забыл тепло человеческих пальцев и их нежные прикосновения. — Виталя играл на нём? — не отрываясь от инструмента, спросил Кипелов. — Один раз решил сыграть вступление к «Дезертиру», но, как оказалось, склероз нечаянно нагрянул, и Дуб забыл ноты. Долго поминал чью-то мать, в итоге, сыграл «Собачий вальс», — с нотками иронии ответил Житняков, всё ещё не отходя от барабанов. — Ясно, — хихикнул Лера, протягивая провод цифрового пианино к розетке. Пока Кипелов, как ни странно, колдовал над оборудованием, Миша вспомнил Марию Ивановну, свою первую и последнюю учительницу по ненавистному сольфеджио. Как и все другие мальчики, он на дух не переносил музыкальную школу, особенно это проклятущее сольфеджио, на котором что ни урок, так диктант, который надо было записывать нотами на слух. Никак Мишутка не понимал, зачем учить сложные аккорды, названия которых невозможно было выговорить без поломки языка, плюс, эти аккорды надо было играть. Не мог Житняков вспоминать школьные годы чудесные без содроганий. Вот сейчас его тоже немного перекосило. — Мишань, ты чего там застыл? Я ж уже сказал тебе, что не кусаюсь, иди сюда, — скомандовал Кипелов, устраиваясь за Ямахой. Лера нацепил очки, от чего стал похож на ту самую Марию Ивановну. Миша вздрогнул, правда, скорее по привычке и засеменил к Валере. — Песня очень мощная, как по смысловой нагрузке, так и по музыкальной структуре, и наша задача не потеряться во всей её сложности, а сделать её воистину сильной, пробивающей глубины души каждого, кто её услышит, — начал Валерий Александрович, сверля Мишу серьёзным взглядом. — Мы всадника взяли из булгаковского романа «Мастер и Маргарита», произведение величайшего уровня, поэтому мы хотели создать что-то приближённое к нему. Такое, что потрясет поклонников, — Миша лишь кивал, пытаясь внимать каждому слову, хотя понимал, что ещё немного, и он заблудится в потоке мыслей. — Когда в ту ночь тёмно-фиолетовый рыцарь заплатил по счетам, он поскакал с мрачнейшим и никогда не улыбающимся лицом, тихо звеня золотою цепью повода. Он упёрся подбородком в грудь, не глядя на луну, не интересовался даже луною под собою, он думал о чём-то своём, летя рядом с Воландом, — заворожённо почти процитировал Кипелов Михаила Афанасьевича, поглаживая чёрные блестящие клавиши. Мишаня замер, представляя таинственного тёмного всадника, летевшего над бледной луной. Вокалист отчётливо видел, как чёрная смоляная грива коня развевается на ветру, и как проносится по Воробьёвым горам дикое безудержное адское ржание. — Правда, наездник у нас не тёмно-фиолетовый, а чёрный, но это только для усиления эффекта. Да и мчит наш всадник по дороге в Ад, в ночь унося наши души, — продолжил Валерий, возвращая Житнякова с лунного неба на землю. — Понял, передать всю мощь и ужас песни. — Это одна из главных наших с тобой задач, — уголками губ улыбнулся Лера, извлекая из инструмента ре-минорное трезвучие — три устойчивые ступени композиции «Следуй за мной». — Ре-минорчик, мой любимый. А какой в нём «Ворон» шикарный получается… Эта тональность очень подходит для песен, в которых поётся о несчастной любви или о героической смерти на кровавом поле битвы, — начал было Валера, — а теперь давай попоём: ты вступай, а я тебе помогу, если будешь выплывать из тональности. Чтобы хорошо сделать песню, надо хоть иногда пропевать её акапельно. Кипелов сыграл тональное арпеджио и кивнул Мише, после чего юное дарование запело, делая первый шаг к вокальной вершине, которую не так просто покорить. ♥♥♥ Тридцать минут ускользнули, как песок сквозь пальцы, и не удивительно, ведь музыканты целиком и полностью растворились в любимом деле. Грибоедов писал, что счастливые часов не наблюдают, и был безусловно прав: наши счастливые вокалисты жили сейчас только в музыке, можно сказать, они ею дышали, впитывая всеми фибрами души её бескрайнюю тончайшую красоту, которую воплощали на нотной бумаге Моцарт, Бах, Лист, Чайковский и другие творцы, искусно переплетавшие созвучия с настроением, даря миру шедевры классики. Валера уже минут двадцать не сидел за инструментом, предпочитая передавать свой опыт буквально: он предавался своему любимому делу, связанному с получением приятных тактильных ощущений, которое можно было списать на специальную методу, отточенную годами. Кипелов вился вокруг поющего Мишани, как бы невзначай пощипывая его за упругий филей во время исполнения заоблачной высоты нот. Но как не странно даже это не помогало Мише взять те вершины, которые уже давно покорил Валерий. — Миша-а-аня, — нараспев промурлыкал Лера, — напряги диафрагму, чтобы звук летел свободной птицей в небесах, а то у тебя получается бедный Икар: сначала-то голос летит, я даже успеваю заслушаться, а потом он падает со стоном, опалённый высотой. Непокорённые вершины надо покорять. Мишаня вобрал в грудь побольше воздуха и запел несчастный припев, который никак не хотел ему даваться. Валерка же с самыми честными глазами и сияющей улыбкой, положил тёплую ладонь на вздымающуюся грудь Житнякова, другой рукой показывая, чтоб он не останавливался. Миша покраснел, как варёный рак, но продолжил петь. — Дыхание держи, — прошептал Лера, запуская ладонь под футболку. Сначала он легонечко щипнул упитанного вокалиста за ранее изученный и ставший излюбленным бочок, а потом медленно проскользил по животу к груди. Подушечками пальцев Кипелов почувствовал лёгкий пушок, и блаженная улыбка расплылась на его лице, а глаза недобро загорелись, отчего Мишенька испуганно дёрнулся от Валеры, но тот не дал ему отстраниться ни на сантиметр, свободной рукой окольцевав его талию. Голос у Житнякова предательски дрогнул, а затем и вовсе сорвался. — Миш, ну ты куда? Я же проверяю, как ты умеешь управлять своим дыханием, как ты бережёшь его в своём потайном золотом ларце, — лукавит Лера, уже задыхаясь от желания обучить юного вокалюженьку более эффективным упражнением. Он бы уткнулся в широкую грудь Мишеньки, вдохнул бы его сладковатый и дурманящий разум мускус, вплетая тонкие пальцы в золотистый шёлк волос, но…

Юное дарование Валерий Александрович, отпустите меня, пожалуйста! Я буду петь, как Робертино Лоретти, нет, я буду петь, как вы пожелаете, только не смотрите на меня так хищно, будто хотите меня съесть без перца, соли и подливки. Я ещё слишком молод, чтобы умирать! Он перебирает пальцами ткань моей футболки, пыхтя как заправский паровоз и, если я не ошибаюсь, вдыхая мои феромоны всей грудью. Мамочка! Чувствую, как по спине скатываются капли пота, а земля, предательница, опять уходит из-под ног. Какой же всё-таки у него приятный запах, сладкий с лёгким оттенком горечи… Ой, о чём это я? Опять победила дурь в борьбе между добром и злом… Надо срочно бежать! Так, а куда бежать, да и не будет ли это ошибкой века? Вдруг это у него такая специальная методика обучения, а я из мухи слона раздуваю… Может быть, я ему вообще должен быть благодарен! Что же делать?

Лера Тише, Валера, тише, фикус ты озабоченный, спугнёшь ведь. Ты ж охотник, лев в засаде, вот и втяни покамест когти, ещё наиграешься. Но как тут устоять? Как? Он же такой невинный, такой молодой — мне в мои 57, любой, кто младше 40, дитём кажется, — такой нежный, искренний и хрупкий: коснёшься — он и рассыплется. Так что надо аккуратно обходиться с этим замком из песка. А ты, Мишенька, чувствительный. Ах, как ты на щекотку отреагировал. Гитарюженьки мои и то меньше вздрагивают, потому с ними не так интересно развлекаться. А Маня так, вообще: я ему рёбрышки подсчитываю, а он только усмехается, мол, Валерочка, да-да, почеши ещё, а то я на солнышке обгорел — линяю, как твоя Зараза много лет назад. И как же ты меня внимательно слушаешь, не замечая, что я уже гоню туфту: таких упражнений не существует в принципе. Неужели твой педагог тебе не разъяснила? А она вроде опытная дама! Ну так мне же лучше. Во всём плохом есть что-то хорошее, главное, поискать-поскрести. Ты несколько недообразован в плане музыки, что ж, мне ж проще тебя исследовать лапками. Конечно, кое-что реальное я тебе преподам, а то охрипнешь, ягодка. Я этих вурдалаков, Холста с Дубом, знаю: мастера спорта по синхронному доведению вокалистов до белого каления. На своей шкуре прочувствовал. Знаешь, как сложно, когда обречён стать пленником тишины, да ещё и не знать срок «молчанки». Так-так, идём дальше. Ну что ж ты, ангел мой синеглазый, маламут ты мой аляскинский, смотришь на меня, как Ленин на буржуазию? Я ведь нежненько, хоть и хочется свалить тебя, да без прелюдии… Ах, твоя футболочка, синенькая, потненькая, ароматненькая. Чем же ты пахнешь, Мишенька? А одеколончик-то у тебя с мускусом. Кто ж подарил тебе такое, прям слюна бежит, как вдыхаю. Задерём футболочку нежненько, да лапкой — хвать! Кормят тебя хорошо: мне нравятся пухленькие и мягонькие, прямо как мои гитаристы. А как бочок твой в ладонь удобно лёг. Скоро, совсем скоро, я его поглажу язычком. Тише-тише — в шоке Миша. Сбавить обороты, сказать что-нибудь умное, ещё одно… Нет, Миша, не бывать тебе мальчиком, воспевавшим далёкую Ямайку. Придётся проникнуть в твой внутренний мир, в самом прямом смысле этого слова. Тогда ты запоёшь, и вторая октава тебе покорится, как строптивая лошадь опытному наезднику. Ну а моей коняшкой на ближайшее время, будешь ты. Сейчас-сейчас… Не думай убежать, у тебя не получится. Я каждый день по несколько километров наматываю бегом: собачки не дремлют. Мясо ж сейчас дорогое, а кушать им хочется. А ты из всего спорта предпочитаешь пивной литробол. Ну и опять же, мне это на руку. Если ты попытаешься смыться, я тебя поймаю, и твоё потное солёное пахнущее мускусом тело достанется мне в разогретом виде. Ну, а пока шоу должно продолжаться. Я должен с блеском доиграть свою роль до конца, а потом занавес фальши поднимется, и ты увидишь моё истинное лицо…

— Хочу показать тебе последнее упражнение на сегодня, — Лера резко стал серьёзным, отстраняясь от Мишани, который уже не был в силах даже пошевелиться. Его сердце бешено стучало в груди, пытаясь вырваться на свет или уйти в пятки и замереть хотя бы на мгновение, а тело налилось тяжёлым неподъёмным свинцом. — Его используют для увеличения голосового диапазона и для смягчения связок, ведь они необычайно нежные: от лёгкого перенапряжения могут порваться, как струна от неосторожного прикосновения, после чего можно вовсе не запеть, — медленно, как можно спокойнее вещал Кипелов, подняв очки на лоб. — Наклонись, выстави вперёд любую ногу, чтобы на неё опереться, и положи руки на живот, — Мишаня послушно выполнил все указания, правда, чуть пошатнувшись. Валера со всеми добрыми и не очень добрыми намерениями обхватил Житнякова со спины, аргументируя тем, что вокалист может потерять равновесие, ведь даже оперные певцы от старания падали со сцены и разбивали свои таланты в лепёшку. Кипелов чувствовал, как Миша напряжён, как колотится его маленькое сердчишко, и как он сбивается в неровном дыхании, поэтому решил не тянуть с финалом, ведь главная роль только что была сыграна и сыграна феерично. Остался лишь последний штрих, последняя реплика, последний кадр. Лера выдыхает горячую струю воздуха в ушко Миши и ставит подножку, помогая вокалисту встретиться с полом. Лёгкость рук, изысканное мошенничество — и жертва повержена.