Вокалисты бывают разные
Миша-в-шоке А-а-а-а-а, спасите, помогите, люди! Кипелов меня поцеловал! А-а-а-а-а, твою мать! Извращенец! Отпустите меня, Валерий Саныч! Вы с ума сошли? Что вы сказали? Чтоб я не боялся, что вы постараетесь всё сделать нежненько и без крови? Извиняетесь, что не планировали? Что я сам виноват, что завёл вас? Что это я сладкий и нехороший вокалист, который эротично потеет, отчего бесы захватили вашу светлую и праведную душу и толкают ко мне? Пытаюсь вырываться, но куда там! Кажется, у Валеры большой опыт в… В чём? В изнасиловании молодых коллег? А ведь именно это мне грозит. Он уже штаны с меня стаскивает и пыхтит, как старый локомотив… Что делать-то? Может, ударить его чем-то и убежать? Нет, это жестоко, он же хороший. Ага, хороший, когда спит зубами к стенке! Предпринимаю попытку подняться и спрятаться, но он в два прыжка нагоняет меня и поднимает на руки. Чего-чего? Я тяжелее его гитаристов, но это ему нравится. А ещё, у меня мягкая попа… Мамочки!
Кипелов играл с Мишей, как кошка с мышью: специально дал ему каплю надежды — ослабил хватку, Житняков и дёрнулся. Но далеко ли убежишь в замкнутом пространстве? Валера, тихо ругнувшись, подхватил вокалиста за бёдра, крепко сжимая, чтоб он не дёргался, и медленно понёс его в соседнюю комнату. Там, насколько он помнил, стоял шикарный кожаный диван: широкий, блестящий и очень удобный для прелюбодеяния. Говоря откровенно, Житняков мог вырваться: он мог ударить Кипелова лоб в лоб, мог укусить его, схватить за ухо или нос — причинить ощутимую физическую боль, чтоб тот его отпустил. Наконец, отвалиться назад — Валера пусть и сильнее, но Миша-то крупнее и тяжелее. Но всё-таки, этого не сделал. Уважение к старшему коллеге-вокалисту? Да ну, когда вас желает поиметь русоволосый чёрт, вам не до высоких чувств. Правда была в том, в чём Житняков не признался бы даже сам себе: втайне он желал Валеру в физическом смысле. В пору юношества и буйства гормонов, стоя на концерте «Арии» в первом ряду зала, Миша тайно представлял себя в объятьях Кипелова. После концерта он тщательно пытался забыть об этом, стыдясь своих мыслей и желаний. С тех времён минуло два десятка лет. Желания, якобы вытравленные, на самом деле мирно ждали своего часа, заваленные воспитанием и годами. Но никогда не поздно разгрести эти завалы!Кип в предвкушении Мишенька, Архангел мой, ты такой лёгкий, как пушиночка. А ведь недавно я поясницу потянул: Галя попросила шкаф на даче передвинуть, а то я, по её словам, там ничего не делаю, ну я и помог… Галочка зато после этого сама весь огород переполола. А ты меня будто оживляешь, я даже чувствую прилив сил. Раз уж такое дело, может мне тебя вместо Заразы на груди пригревать, да за ушком почёсывать, а ты меня лечить будешь? Или к пресловутой пояснице пристроить для профилактики? Мишка сам не замечает, как вцепился в моё предплечье. Неужели боится высоты или упасть? Да не трясись, солнце моё, Голованушку же ещё ни разу не уронил. Пуфёночек нервно сопит, но ведёт себя смирно, как благородная девица, перед первой брачной ночью. Вот и диван, чёрный, кожаный, мягонький — то, что надо, и даром. Наклоняюсь и аккуратно укладываю вокалиста на наше временное ложе. Миша недобро смотрит на меня, кажется, даже злится. Какой же он смешной! Интересно, о чём он сейчас думает? Хотя, это не так уж и важно, ведь сейчас он будет думать только обо мне, и как сделать мне приятно. Усмехаюсь и придвигаюсь к Житнякову, чувствуя его горячее дыхание. Ещё чуть-чуть, и… — Ай! — вскрикнул я от резкой, а самое главное неожиданной боли. Меня тряхануло от Миши, а сам он довольно улыбается во весь набор заострённого кальцита. Я бы не понял, что произошло, если бы не увидел русый клок своих волос у этой гадины в руке. Ну всё — пиздец котёнку, как говорится. Чувствую, как кровь внутри начала бурлить, а злые бесы дышать огнём, перерастающим в адское пламя ярости. Я рыкнул со злостью разъярённого льва, а потом без всяких обиняков припечатал Житнякова к дивану. Кажется, он встретился затылком с подлокотником, а он не из синтепона, а из красного дерева, просто обтянут чёрной блестящей кожей. Миша сдавленно стонет и жалобно смотрит на меня, почёсывая ушибленное место, а я снова усмехаюсь, а затем, неожиданно для вокалиста, спешно шагаю от него к углу, который арийцы окрестили фанатским. Чтобы не прочувствовать на своей шкуре и гриве твои жалкие попытки спасти свою тушку, я тебя лучше обезврежу. Убью двух зайцев: ты больше не сможешь мне препятствовать, и, как мне известно, хорошо зафиксированное тело в предварительных ласках не нуждается.
Кипелов остановился перед несколькими стеллажами, забитыми всякой фанатской атрибутикой и всевозможными подарками. Его взгляд упал на чуть затёртый платок с Жориком, выглядывающий из-за скрученного в рулон портрета группы. Недолго думая, Лера схватил бандану и рванул обратно к Мише, который уже почти сполз со злополучного дивана. — Куда ж ты, счастье моё, поползло? Валерка, с банданой в зубах, набросился на вокалиста, вновь прижимая его к кожаной обивке, а затем свёл его запястья вместе, шепча, если не проклятье, так точно что-то зловещее. Миша ещё не терял надежды вырваться из цепких лап вокалиста, поэтому всеми силами пытался исполнить ту, что умирает последней, но все попытки были жалкими и напрасными.Мишанечка Допрыгался, Пуфик недорезанный? Вырваться решил, клок волос выдрал мучителю, смелый такой. Теперь вот лежи дохлой камбалой, пригвождённой к дивану, со связанными руками. А он шепчет какую-то неприличную чушь, что я похож на пирожок с джемом, и что он доберётся до моей начинки, всунет пальчик в дырочку и сведёт меня с ума. Ох, вашу ж мать, поздно, кажется, мой шифер уже поехал. Что ж это творится-то? Насилуют среди бела дня! И кто? Не маньяк, по которому Кащенко с Бехтеревым обрыдались, а с виду приличный человек, которому я доверял, которого я уважал, ценил и почти любил. Да что скрывать-то? Я мечтал о нём, он снился мне в самых эротических снах. Но никогда б не подумал, что это станет реальностью, причём, суровой и болезненной. Бойтесь своих желаний, они могут осуществиться! Злобный джинн выбрался из опала… Мне больно и плохо: кружится голова от удара, запястья ноют, стянутые банданой, мотор стучит, как у сердечника, после кросса, дышать нечем. Мне страшно: Валера совсем обезумел — его глаза больше не напоминают весеннее нежное небо, теперь там конкретный шторм, буря, апокалипсис. В них плещется ярость — я лишил его клока драгоценных волос, — страсть и желание — он буквально пожирает меня взглядом. Не знаю только, хайер хочет сбрить, чтоб восстановить свою утрату, или отыметь? Честно говоря, на первое я не согласен! Я всё ещё дёргаюсь, но куда там — я крупнее и тяжелее Валеры, но он сильнее и ловчее. Лежу мешком, потею, как загнанная скотина, пытаюсь не дышать — от него так пахнет парфюмом и феромонами, что я задыхаюсь. У меня нет сил сопротивляться: бастионы внутри меня рушатся. Разум кричит, мол, стой, остановись, это противоестественно, а тело требует Валеры. Он смотрит на меня таким пошлым взглядом, что волны жара накатывают одна за одной. И вдруг, я осознаю, что я уже не мыслю о побеге, а лишь мечтаю о Валере, о его гибком теле, которое склонилось надо мной, о его сильных руках, которые мнут мои бока и грудь. Валера смеётся, что ж ты ржёшь, зараза? Делай уже что-нибудь! Ой, он услышал мой призыв — сорвал с себя ремень и выкинул его в барабаны, те обиженно звякнули. Едва слышный вжик молнии, и его бёдра оказываются рядом с моим лицом. Пахнет мускусом, да так, что я дурею. Что он собрался делать? — У вокалиста должно быть широкое горло, — смеётся Кипелов. — Было солнце, было лето, это время для минета, — дурниной запевает он. А-а-а-а!!! Сейчас я, задницей чую, узнаю, каков первый арийский вокалист на вкус. Судя по тому, как мощно оттопыривается тонкая ткань плавок, по самые гланды просвещусь. Да-а, проспорила мне моя бывшая коньяк — вату в трусы Кипелов точно не суёт. Спасите дурака грешного!!!
Кипелов чувствовал лёгкие покалывания на кончиках пальцев, которые почти невесомо проводили по контуру лица Михаила. Тонкие пальцы скользили по скулам, а затем останавливались на пухленьких губах, и их обладатель представлял, как скоро прикоснется к ним в мягком и глубоком поцелуе. В глубине души, экс-ариец понимал, что совершает ошибку, но разве можно устоять, отказаться от животных, инстинктов? Это было бы схоже с самоубийством, ведь невозможно уничтожить в себе зверя, не убив себя. Дыхание Леры неумолимо учащалось, а рассудок мутился от желания и вожделения, и сдерживаться просто не было сил. Валера нетерпеливо поёрзал на диване, как можно удобнее устраивая между своих коленей напряжённого вокалиста, старавшегося не смотреть на Кипелова. Медленно, будто играя с Мишей, он приспустил джинсы, а за ними также медленно стащил с бёдер чёрные плавки, освобождая налитую кровью плоть, на красной головке которой выступали мутноватые капельки смазки. Миша нервно сглотнул от мысли, что немаленький член предшественника будет вдалбливаться не только в его глотку, но и… Но, всё-таки внизу живота у Миши приятно заныло. Лера усмехнулся, видя, как Миша пока ещё страдает от мысли, что вот-вот случится, и страшится грубого вторжения в межъягодичное пространство. И, пускай Миша, как и многие фанаты, в тихую мечтали о близости со своим кумиром, его пугала неизвестность: а как это будет — болезненно или не очень? Да и как переступить через себя, через приличие и воспитание? Кипелов притянул голову Мишани к своей возбуждённой плоти, не обращая внимания на весьма слабые сопротивления, а затем промурчал с нотками приказного тона, чтобы его сладкий Ангелочек открыл ротик пошире. Слова металлиста сопротивлением отбились от стен неприступного храма молодого вокалиста и, подобно бумерангу, вернулись к Кипелову, правда, не словами, а умоляющими стонами, через крепко стиснутые зубы. — Неверный жест, птичка моя, — с укоризной покачал головой Валера, а затем сильно стянул волосы непокорного пленника на затылке, руководствуясь недавно высказанной мыслью, что непокорённые вершины надо покорять. От боли Житняков вскрикнул, тем самым, исполняя просьбу Валерия. — Умница… Вроде бы лишь один короткий вскрик, но Кипелову его хватило, чтобы на треть проникнуть во влажный и такой горячий ротик вокалиста. — Укусишь — пожалеешь, — пообещал Валерий. Поняв свою безысходность в попытках избежать минета, Миша жалобно всхлипнул, а затем обиженно посмотрел в полуприкрытые глаза наглого металлюги, который, к сожалению, уже не видел этого детского взгляда, утопая в блаженных ощущениях. Они, подобно извергающейся из самого жерла вулкана лаве, накатывали на его разум, грудой застывшей магмы изолируя его от внешнего мира, тем самым даруя сладкое и прекрасное забытье. Кипелов чувствовал, как Мишин язычок, ранее не пробовавший на вкус мужской плоти, старательно обводит его член, проникающий всё глубже, как зубы осторожно проводят по нежной коже, стараясь не причинить ни малейшей боли, и как сам вокалист сглатывает слюну, вперемешку с солоноватой и вязкой смазкой. Лера протяжно простонал, заглушив Житнякова, и ушёл в себя, не обращая никакого внимания на уже затихающие стоны молодого арийца, который вот-вот подавится, или того хуже, задохнётся, приняв всю длину немаленького органа вокалиста. У Житнякова в уголках глаз выступили слёзы. Сильный запах мужского тела мешал, заставляя лёгкие склеиваться от нехватки драгоценного кислорода, сокрушающей всякого и до конца. Валерий же всё резче толкался в рот Мишани, притягивая почти бессознательного вокалиста за шёлковые волосы поближе к себе любимому. Наконец, лавина возбуждения бурным и мощным потоком скатывается к низу живота Кипелова, отдавая мелкой дрожью во всём теле, и тот сильным потоком спермы, обжигающим гортань, изливается в Мишу, который решил её всю проглотить и захлебнулся, отчего едва не потерял сознание: в глазах потемнело и в голове зазвенело. У Валерия тоже потемнело в глазах и тоже от изнеможения, но без чувства, когда разбит небрежным движением на мельчайшие осколки, а гордость истоптана в пыль и далеко не ангельскую. Валерий из последних сил отстранился от Миши, а затем, качнувшись в сторону массивной спинки дивана, упал прямо на бедного арийского соловушку, который всё-таки отключился.Кипелов Хорошо лежим: мягко, удобно, тепло. Мишенька такой горячий, такой сладкий… Вжимаюсь в него всем телом, чувствуя, как бьётся его сердце не только в груди, но и где-то в животе. В голове чуток мутновато, как будто только что прошёл и стих ураган, но порывы ветра ещё дают о себе знать. Ощущаю одновременно и облегчение и напряжение: как же хорошо получить разрядку, но так только кажется — хочется ещё, — ставшая чувствительной, обслюнявленная и вылизанная плоть не желает успокаиваться. Только отдохнуть малость надо, подкопить сил для очередного рывка. Полежу, да подумаю, у меня такой роскошный матрас, пыхтит чего-то через раз, глаза закрыл. Эй, Мишка, ты чего там? Чего сопишь, как мерин мохнорылый в поле? Эй, эй, Мишутка, открой очи прекрасные, не пугай старого извращенца! Житняков дышит — это радует, но что-то меня терзают смутные сомнения, что ему нехорошо: бледный какой-то стал, уж не задавил ли я его? Поднимаюсь, подтягиваю штаны, сажусь рядом. — Мишенька? Мишенька? Мать твою, Миша! — лёгонько хлопаю его по щекам. Он прекрасен даже без сознания: пушистые ресницы чуть подрагивают, на виске бьётся голубоватая жилка, пухлые губы призывно сложены округлым бантиком. Не удержался — поцеловал его. Ресницы ещё раз дёрнулись и, о чудо, глаза открылись. Ох, сколько же я в них увидел, в этом бескрайнем зеркале души, цвета норвежских фьордов. Эх, Миша, каюсь, вот каюсь! Смотри на меня в упор, читай меня, слушай мои мысли, так ты всё поймёшь. — Что вы сделали? — едва слышно шепчет Житняков. Взрослый мужик чуть не плачет: его глаза-озёра вступили в весенний разлив. Смотрит он на меня, а мне чего-то стыдно. Слаб стал духом, поддался сантиментам. Нет, Валера, нет, ты же сам хотел расшевелить вокалиста! Расшевелить, но не отыметь в рот! Ну, или уж если трахнуть, то хоть по согласию, а не захотел и сунул. Но Мишка такой хорошенький, такой пирожок розовощёкий, что удержаться нет сил. Плоть следует блудящему духу, вот и результат. И что мне теперь делать? На коленки бухнуться и повиниться в содеянном? — Ты такой… Что я потерял контроль над собой, — смотрю на него, пытаясь сделать виноватый взор, прикрывшись волосами, скользнувшими по лицу. Только тут замечаю, что его запястья всё ещё связаны. Снимаю бандану, растираю уже посиневшую кожу. Думал, что он сейчас рванётся, закатит мне в глаз, заорёт и убежит, куда глаза глядят. Но нет, лежит, заворожённо глядит, словно ждёт чего-то от меня. Миша пытается стереть сперму у губ, краснеет и почти жалобно шепчет, ой-ёй-ёй, что любил меня, что я был его кумиром, идеалом и эталоном, а оказался я совсем не таким, каким он меня представлял. Ну что ж, деточка пушистая, в тихом омуте Валеры водятся, и далеко не всегда представления о человеке оказываются точными хотя бы на несколько процентов. — А вы другой, — шепчет Житняков. Вдруг его взгляд меняется с жалобного на оценивающий, — вам идёт. — Что? — недоумеваю я. — Счастливое лицо довольного человека, — улыбнулся он. Могу представить себе, какая у меня рожа кота, объевшегося сметаной. — Миш, ты извини, ну понимаешь, сам не знаю, что на меня нашло, бесы всё злей и злей, — неожиданно, сам для себя, говорю я. — Не об этом я мечтал, — обида сменяет улыбку, но уже другого рода. Больше всего она читается в его глазах: грязно-пошлых и одновременно девственно-чистых. — А о чём же? — Чтоб было красиво, с вами… Хорошо, что я сидел. Вот те раз! Вот те скромный умирающий лебедь в пору крайней целомудренности. А он облизнулся и довольный проглотил остатки спермы. Миша, меня терзают смутные сомнения, что четыре года с динозаврами для тебя даром не прошли. — Можно мне встать, я пить хочу, — просит Миша. Я выпускаю его с дивана. Округлые бёдра только и сверкнули передо мной. Ах, какие они аппетитные. Миша-Миша, хочешь, чтоб было красиво, будет тебе «добро пожаловать в рай», я тебя так просто не отпущу, мой маленький вокалюженька.
ВокалюженькаГолова гудит, как вентиляционный мотор, а тело ноет, будто кто-то ломает меня изнутри и с садистским упоением перемалывает кости в муку. Тупая боль всё ещё бьётся раненой птицей в висках, словно стараясь не отпускать меня из своих оков. Но больше всего страдает моя душа, хрупкая и утаённая даже от самого Бога душа романтика. Её крылья сломлены губительной реальностью, которая, как известно каждому импрессионисту, жестока по отношению к какой-либо альтернативной реальности. Я был словно недобитым романтиком, погружённым в сладкий сон своих фантазий, который не видел и не хотел видеть грязи этой чумазой жизни. И сейчас мои витражи разбиты на осколки, а вместе с ними уничтожен образ Валерия, который я с самой юности создавал, будто лепил из глины, шлифуя и полируя несовершенные детали, доводя до своего идеала. И я точно знаю, что исчез его образ безвозвратно, ушёл, как с белых яблонь дым. И нет ничего хуже того понимания, что мои иллюзорные мечты не возродит никто, даже я сам. Валерий, что вы сделали с моей мечтой? Что вы сделали с собой? Где же вы, мой златоголосый Ангел, нежный, как майская роза, ясный, как июньское солнце и прекрасный, как июльский закат? Ты, моя тайная любовь, опалила меня, да так сильно, что нет веры в том, что я вновь смогу взлететь. Во мне медленно, но верно начали прорастать ядовитые зёрна ненависти, которыми вы щедро усеяли моё сердце. Корешки безжалостно пронзают одно из предсердий, а маленькие пики затмевают свет былой любви к вам, и я боюсь этого — боюсь потерять эту любовь, пусть и фанатскую. Никогда не забуду те дни и ночи, в которые мои мысли были лишь о вас. В моих фантазиях вы, нежный и утончённый, поглаживаете меня по волосам и шепчете что-то из раннего Лермонтова, и мне этого очень даже хватало. А сейчас вы сломали мой внутренний мир, засунув свой член мне в рот по самое не хочу и чуть не вырвав пышный клок волос. Я ведь не этого хотел, я даже в кошмарных снах такого не видел. Неужели, ты такая сволочь в жизни? Неужели, всё, что я в тебе полюбил, лишь твой сценический образ, маска, врастающая в твоё лицо? Ты так жесток и самовлюблён, что меня аж тошнит. Бедный Лерик, такая же жертва животных инстинктов, не способная противостоять зову, мать её, природы. И ведь я всё равно питаю к тебе что-то прежнее, это меня настораживает. Надо постараться сейчас снова предстать перед этим русоволосым демоном, будто ничего и не было, а то он обрадуется и лопнет от мании величия, энергетические вампиры такие. Я даже шутить умудрился после всего, что он со мной сделал. Про его счастливую рожу говорил. Дал бы я по этой роже хорошенько, чтоб знал, как Михаила Житнякова обижать. Пусть только притронется ко мне… Да где же здесь хоть один чайный пакетик?! Чтоб его…
Миша вернулся из кухоньки, обустроенной Виталей в плохо освещаемой каморке, обхватив кружку с чёрным и, как видно, негорячим чаем. Не дождавшись юное дарование, Кипелов распластался морской звездой на мягком и уютном диване и тихо посапывал. На его лице, легонько подрагивая уголками губ, сияла улыбка, полная блаженства и умиротворения, отчего Житя невольно залюбовался спящим красавцем, забывая обо всех обидах. Он неслышно подошёл к дивану, а затем осторожно опустился на пол, стараясь не разбудить Леру и не расплескать чай. Миша опёрся локтями о край дивана, наверное, чтобы кожаный монстр никуда не удрапал с драгоценным и живым грузом. Сейчас Миша думал о том, как прекрасен вокалист, когда спит, как он не похож на того демона, терзавшего его, как он по-детски умилён, в попытке сквозь сон прожевать прядь волос, попавшую в рот, и что Кипу срочно нужен друг, который всегда будет рядом с ним, иначе он вконец озвереет и сойдёт с ума от одиночества. И хорошо бы, чтобы тем другом, был сам Житняков. А ведь странно: вроде бы Валера и не один — у него целая группа под рукой и семья, но сон показал истинную картину, сорвав ненужную маску. Лера один в этом мире, желающий любить и быть любимым. Вся злость куда-то исчезла, под натиском Мишиного воспитания, фанатской любви и обаятельного Валерушки. На мгновение, у Жити появилась идея — окатить Кипелова не обжигающим, но ободряющим до чёртиков чаем, дабы отомстить, но потом эта идея разом исчезла, как и появилась, под предлогом, что не стоит портить идиллию. Валера же был так хорош, так спокоен, его лицо вдруг озарила добрая улыбка: видимо, снилось что-то очень хорошее и приятное. Мелкие морщинки разгладились. Расслабленный вид спящего Кипелова привёл заворожённого Мишу в состояние острого умиления. Зловещий мистер Хайд, терзавший Житнякова, спрятался в укромном уголке Валериной души, теперь он был доктором Джекиллом, безобидным и обаятельным. Правда, Миша провёл совсем другие аналогии: Кип ему казался Алёнушкой из бессмертных «Чародеев», ну разве что не зовущей своего возлюбленного, а мирно посапывающей. — И что мне с тобой делать? — шёпотом спросил Кипелова Миша. «Чаем облить или ещё какое злодейство сотворить, например, раздеть, сфотографировать, да выложить на всеобщее обозрение. Нет, рука не поднимается. Будить — нет, ты такой хорошенький, пока спишь зубами к стенке, в смысле, просто спишь». И вдруг одна хитрая мысль коснулась сознания Миши: «А что если… » Житняков воровато оглянулся по сторонам: не будет ли свидетелей того, что он собирается сотворить. Кипелов, точно услышав его мысли сквозь сон, не пробуждаясь, чуть причмокнул губами и приоткрыл их с глубоким вздохом. — Валера? — Миша провёл рукой перед лицом спящего. Но тот мирно спал, видимо, вступив в фазу более глубокого сна. Чуть дрожащие пальцы несмело дотронулись до щеки Кипелова, невесомо очертили скулу. Тот всё-таки почувствовал и сквозь сон забавно сморщил нос. Миша отступил, дожидаясь, когда вокалист снова расслабится. Недолго было ждать: летающий по царству Морфея, Валера не сильно-то обращал внимание на внешние раздражители, тем более, что они ему вполне могли сниться. — И никто не запретит смотреть, на тебя хотя бы смотреть, — замурлыкал Миша, вдруг сам себе показавшийся вуайеристом. Ну в самом же деле: человек мирно спит, а он на него глянец наводит. Но как же оторваться-то?! Кипелов глубоко дышал: широкая грудная клетка ощутимо поднималась и опускалась, натягивая тонкую рубашку. Миша глаз оторвать не мог, вспоминая, как в пору гормональных бурь подросткового возраста в самых смелых влажных ночных мечтах заключал арийского соловья в свои нежные объятья, медленно снимая с него пропотевшую футболку и исследуя его крепкое ладное тело. Почти ударив себя по рукам за такие мысли, Миша сглотнул и потянулся к Валерию. Ему хотелось воплотить ещё одну давнюю мечту — поцеловать первого арийского вокалиста. Унизительный минет и едва не выдранные волосы на пару мгновений забылись. Житняков замер в паре сантиметров от губ предшественника, уже предвкушая их сладкий вкус и мягкость. «Какие же у него длинные ресницы», — подумал Миша, уперевшись взглядом в прикрытые веки. В этот момент эти самые ресницы дрогнули, Житняков аж почувствовал лёгкий холодок и мурашки, табуном лошадей пробежавшие вдоль спины. — Вам мало или вам понравилось? — с одесским акцентом проговорил Кипелов, распахивая глаза. Миша в один момент превратился в спелую свёклу, залившись краской. В глубине души, он корил себя, мол, вот же дуралей озабоченный! Надо было, вообще, уйти из студии от греха подальше. А то этот грех с пути сбивает, в разврат толкает. Мог бы себе представить Миша, что сам потянется целоваться с мужиком? Это всё Кипелов, его пагубное влияние, его гипноз, действующий, даже когда он спит. — Миш, тебе жарко? — уже нормальным голосом поинтересовался Валера, ясными и честными глазами глядя на Житнякова. — Я чай принёс, — невпопад отвечает Миша, протягивая Кипелову кружечку с чуть остывшим чаем. — Эвона как, — лукаво щурится Валера, перехватывая кружку. Он ноздрями втягивает едва уловимый аромат цейлонских трав, а затем шумно отхлёбывает тёплый отвар.Валерон Мишанечка, ягодка моя розовощёкая, манит тебя спелый плод, под названием «я»? Вижу-вижу, не прячь свой взгляд, деточка мохнатая! Я давно живу и всё вижу, даже если сплю. Хотя, поспал, называется. Моя сладенькая жертвочка, я ж тебя насквозь вижу. Сидит, понимаешь, разглядывает меня. На мне ж узоров нет, и цветы не растут, ан нет, пялится и пялится, глаза уж смозолил, да ещё гладит меня. Вот будто я деревянный и сплю беспробудным сном. Я уж ставки сам себе делал, когда ж ты дозреешь, персик ты нежный, что поцелуешь меня. Если до сего момента меня ещё терзали сомнения, что я, нехороший такой, незаслуженно надругался над трепетным созданием, и что ты и видеть меня не захочешь, то теперь… Не отпущу, даже если соберёшься свалить. Не насладился я твоим свежим дыханием — ментос что ли ешь по моему примеру, — не вкусил истинный рай твоего тела. Поспешно ж всё случилось. А спешка нужна при ловле блох, ещё при расстройстве желудка, и когда от милиции убегаешь. А такое дело, как чувства, не терпит суеты. Тише едешь — позже кончишь, как говорится. Давай-ка, Мишанечка, не красней маковым цветом, плюшечка сдобная, попьём сейчас чайку, поговорим за милую жизнь. Открой мне свою душу, хотя я и так в курсе, что там написано. И это мне нравится.
— А ты чего себе чай не налил? — спросил Валера, потягивая крепкий наваристый напиток. — Так я вам принёс, — стушевался Житняков. Как-то о себе он даже забыл, хотя пить хотел. Да и сейчас не больно-то хотелось пить хоть что-то: горло саднило от инородного вторжения. — Заботливый ты, Мишка. Эх, вот дома бы кто так чай приносил, — Кипелов сощурился, вглядываясь в лицо молодого вокалиста. — А не приносят? — удивился тот. — Если бы! Мол, сам сходи и налей, руки и ноги не отвалятся. А дело ж не в физической возможности, а в заботе, которую очень хочется получить в минуту душевной невзгоды. Ты не подумай, я не жалуюсь, просто к слову пришлось, — Валера говорил, скрестив пальцы под столом. Уж грех ему было жаловаться, но на Мишу требовалось произвести должное впечатление одинокого и несчастного человека, проложить рельсы к депо его сердца. Слово за словом, Кипелов сплетал свою сеть вокруг молодого арийца. На простонародном языке это называется «вешал лапшу на уши». Но для этого требовалось недюжинное умение, чтоб никто, даже сам Станиславский, не усомнился в искренности толкаемых речей. Надо подавить на жалость, изобразить суровое мужское смущение, мол, раскис я что-то, тут же мысленно спрятаться в домик, как бы закрыться от собеседника. Дождаться, когда Миша почти потянется за продолжением рассказов, неожиданно обрушить на него ещё одну деталь своей жизненной драмы. В тот момент, Житняков ничем не отличался от тысяч российских женщин, коротающих свои дни в обнимку с мыльными операми. Только, в отличие от бестолковых сценаристов каналов для домохозяек, Валера умудрился увязать все известные и неизвестные факты, вываливаемые на голову Миши, в одну стройную логическую линию. Даже прелюдия и фактическое изнасилование в рот ложились в канву повествования. Кипелов гнал караван историй, припоминая все нервные расстройства, которые могут быть с человеком, вычитанные им в одном из заумных журналов. Мол, доминирование над жертвой и её порабощение при сексуальном контакте — есть побочные эффекты долгого одиночества. Рука об руку текли рекой мысли о нежности, которую Валера испытывал, когда мыслил о Мише. Но тут старый арийский зверь вокалистской породы проявлял осторожность: важно было не передавить, не слишком очевидно сказать Житнякову, что запал на него и долго-долго мечтал именно о такой встрече с ним — горизонтально-постельной. Кипелов замолчал, переводя дыхание: так много за свою жизнь он ещё не врал. Сравниться с ним могли разве что наши политики во время предвыборной компании с радужными обещаниями, что мы будем жить лучше. Они-то будут… Серо-голубые Валерины глаза приняли невинное щенячье выражение, мол, я белый и пушистый, а всё остальное — демоны и бесы, захватившие мой разум, и отдавать не хотели. Кто ж вылечит меня, кто спасёт, кто станет поддержкой и опорой, кто от дождя страданий защитит зонтиком объятий?Мишанечка Ой, ВалерСаныч, у меня аж слёзы подступают, я почти не могу говорить: только киваю, закрывшись чёлкой. А я и не знал, что за бронёй металлиста скрывается тонкая душевная организация. А, собственно, почему и нет? Мне ж из себя тоже чёрте что приходится доставать на концертах, Дуб всё орёт на меня, мол, я безобидный, а должен рычать и рявкать, точно злая цепная собака. Песни-то у нас не про ромашки, а в большинстве своём о злобненько-серьёзной тематике. Я чувствую, как моя злость на него рассыпается, точно карточный домик от дуновения ветерка. А вместе с ней, рушится и грань, стена, отделяющая меня — фаната и его — моего кумира. Мы стали чуть ближе, я начал его понимать. И вдруг, чертыхнулся сам на себя: плох же тот фанат, который ничуть не думает о своём предмете воздыхания. Я ему своими словами про «красиво с вами» надежду подарил, вот он мне и открылся, такой чистый и нежный, как весенний ландыш, проклюнувшийся на проталине. Может, и дальше мне стоит лёд в его душе потопить, добиться там весны и света? Приласкать, согреть, утешить, вот обнять, прижать его голову к своей груди, как мать успокаивает дитя своё неразумное. А что? Будет приятно и полезно: я в самом деле хочу сжать его в своих объятьях — такие мои юношеские фанатские мечты, с другой же стороны, подарю ему минуты счастья, насколько уж сил хватит. Молчит, смотрит на меня своими безбрежными глазами, и в них тоже, как и в моих, застыли слезинки. Эх, Валерий Саныч, вы мне сердце рвёте пополам.
