Точка невозврата
Виталюша Ебаться хочу! Трахаться! Заниматься плотскими утехами, в конце концов! А ты уставился на этих упырей! Неужели, они ещё не всю твою кровушку выпили, любовь моя неземная? На работе эти гадины перед глазами маячат, так ещё и дома окуляры мозолят! Лично я их уже видеть не могу, вечно они играют на наших с тобой нервах. Легче быть незрячим, проще быть глухим, чтоб их не замечать. Завтра снова «репа» будет, я Мишу собственными руками задушу, а Копылова сложу вчетверо, свяжу, утрамбую в подарочную коробку и отправлю Саше, а то обвинят ещё в порче вокалиста. Я вот не понимаю, чем тебя так заинтересовала фирменная лапша Валерки, которую он уже, сука, пятнадцать минут вешает Житнякову на уши, а тот и доволен, мразь! И ведь ничего нового — такая же приторная лапша, как двадцать лет назад. Опять эта пиранья строит из себя бедную несчастную золотую рыбёшку, попавшую в сети несправедливости и одиночества. Миша, я в тебе разочарован! Ты доверчивый, как маленький ребёнок, как наш народ на выборах. Думал, ты мужик! А ты — сопливая жалостливая русская бабёшка. Не удивлюсь, если ты ему после этих сладких речей снова отсосёшь. «От-со-сёшь», какое вкусное слово… Какой же ты тёпленький, Володенька, благоухаешь своими медовыми феромонами, кружишь мне голову. Между прочим, я замёрз, я ведь прямо из душа, а там тепло и хорошо. Согрей же меня, своего пушистого котёночка. Прижимаюсь ещё сильнее и сплетаю пальцы в замок, чтобы больше не отпускать его, и чтобы он не убежал от меня.
Володька Ну что же ты жмёшься ко мне, Виталенька? Да возьму я тебя, если хочешь, даже силой, ты же любишь поиграть, только возьму не сейчас. Погоди немножечко, а? Я тебя тоже хочу, только вот дело в том, что мне интересно, уломает ли Лерка нашего плюшевого медвежонка или нет? Смотри, как искусно врёт и не краснеет. Валерка умелый стратег и манипулятор. Даже меня иногда доводил до подчинения, выполняя свои мелкие планы. Например, в 89-м за соком погнал в холодную зимнюю пору и сильный мороз, объясняя сие бесчеловечное действие тем, что он сам не может сходить, потому что получит воспаление лёгких и петь не сможет. А я такой большой, сильный, крайне здоровый и петь мне не надо. Я потом долго сосульки с носа отшибал и грелся, обвив пауком батарею. А он нахально вылакал весь сок в одно лицо, даже не дав сделать «отвёртку». — Я так одино-о-ок, — протянул Валерка, всхлипывая и поднимая глаза, полные слёз, к потолку, при этом, прихлёбывая чаёк. Какая игра! Станиславский поверил бы сразу, прослезился бы и стал бы умолять Кипелыча вступить в свою труппу талантливых актёров и актрис Большого театра. А какие жесты! Как он руками прикрывает лицо, будто стыдясь только что скатившейся по щеке мужской скупой слезы. Экий Пьеро или менестрель, поющий о своей тяжёлой жизни. А у кого она лёгкая?
— Володь, давай уже ёбнемся, а? — вдруг спросил Виталя, поднимая молящий взгляд на Петровича. — А? — глухо ответил вопросом на вопрос Володя, вырванный из своих мыслей. — Секса хочу, — застонал Дуб. — А-а-а, — послышался звучный голосок Миши, полный смущения и требующий продолжения. Виталию даже на миг перехотелось трахаться: любопытство взяло верх, и он уставился в экран. Ещё секунду назад он хотел запеть пошленьким голосом старинную песенку с припевом: «Трахни, трахни меня, я лягу с тобой рядом, ты сядешь на меня», но сейчас животные инстинкты несколько отступили. — Ой-ёй, бля-я-я, — только и вымолвил он. Володя хихикнул в кулак: не сдержался Мишаня, оприходовал его златогласый котяра. Тихо подкрался на мягких лапках, сгрёб лапой увесистой, выпустив когти. И хоть дрожи, хоть не дрожи, но никуда уж мышке-Мишке не деться — капкан закрывается внезапно… — Это что было? — выпучил глаза басист. — Неправильный вопрос, солнышко! Правильный — что сейчас будет? Хотя нетрудно предсказать.Охуевшая басила Володь, ты меня крепко держишь? Точно? А то смотри, я ведь и упасть могу от неожиданно нахлынувшего оргазма. Как же Мишутка сладко постанывает в руках нашего Кипеляши. А как гнётся радугой-дугой, когда Валерка покусывает его за лебединую тоненькую шейку. Ну, Кипелов, ну вылитый Дракула! Ой, Володь, а тебе не кажется, что наши вокалюженьки никакие не нежненькие фиалочки, а матёрые извращуги, которые похлеще нас в молодости будут. Нет, ну Валерка не мальчик, но, кажись, он только с возрастом понял, в чём прелесть причиндала между ног. Да шучу я, мы с Леркой ещё в 89-м поняли всю прелесть йуха, правда, это останется между мной и Копыловым… Мы просто напились сильно, и я перепутал его с фанаткой… Впрочем, мне даже больше понравилось с ним, чем с истекающими слюной тёлками, изображающими деревенских интер-девочек. Валерке, правда, не очень: он потом меня с боксёрской грушей перепутал, сославшись на зрение, и пообещал забить микрофон в отверстие, в общем-то, не предназначенное для этой цели. Пообещал поиграть в хвостик ослика Иа и бочонок с мёдом, мол, «входит и выходит». Обещанного три года ждут… Я и дождался, ух, что ж там было в хардкорном 1992-м году… Нет-нет, тише, Виталя, тише, Холст ничего не знает же. Меньше знаешь — крепче спишь, а я блюду покой моего солнышка, блюл и «блюдь буду», как говорится. Ой-ой, Миш, а можешь ещё так постонать, а потом мы постонем… А вот, Володь, почему ты меня так не ласкаешь? Я тоже хочу, чтобы ты меня пооблизывал, да поприкусывал тихонечко, а не всеми клыками сразу. Может, кремом обмазаться? Или мёдом? А вообще, я давно говорю, что нам надо с колечком попробовать — я читал, что это вносит в сексуальную жизнь новые ощущения. — Вот Мишка, он бы с таким лицом «Искушение» пел. Ну-ка, друг мой сердечный, включи погромче, я хочу это слышать!
Володя повернул тумблер громкости и чуть придвинулся к экрану. — Порно-порно, весело-задорно, долго и упорно, вот такое порно, — промурлыкал гитарист, шлёпая Виталю по упругому накачанному филею, — вторая серия! — А была первая? И ты меня не позвал? — Я кричал тебе, но ты плескался, как на речке, и не слышал ничего. Володя обманул басиста: он хотел было его позвать, но желание глянуть действо в одиночку возобладало над ним. ✺✺✺Валерочка Ты ноль три и ноль один, ты мой сладкий апельсин! Дилемма: как объяснить Мишке, что вазелин для постельной встречи у меня уже с собой, причём, позаимствованный у его руководства? Интересно, Мишка знает, что ХолстоДуб соединяется не только в пивной, соображая на троих вдвоём, а ещё в постели? И что они хранят лубрикант в уголке задумчивости на самой верхней и дальней полочке, в банке из-под чая, на которой кто-то маркером написал «с клубничкой», ну в самом деле когда-то давно хранящийся тут неприкосновенный запас листового чая был клубничным, который скрывали от всех, даже от меня и Тери с Маней. Но я всё равно нашёл этот чай, а вот как — это секрет фирмы «ООО Кипелов Инкорпорэйтэд». В результате вазелин сильно разил этой самой клубникой, ну да так даже ещё лучше и вкуснее. От Мишки тянет жаром, как от русской печки, и феромонами, как от жгучей бразильской путаны. Нет, я в Южной Америке бывал только в мыслях, знакомые поведали. Да не трись ты об меня, матом прошу! Может, ты и Миша-медведь, но я-то не земная ось! А то уже начинаю возбуждаться! И скажи спасибо, ягодка-малина, что я про вазелин ещё помню. Встаю, чтоб отнести кружку и немного перевести дыхание. Не успел сделать пару шагов, как Миша, словно преданная собачка, почти прыгнул ко мне и обнял. А-а-ай, пожалей мои рёбра! Мало мне фанаток крупногабаритных, которые при встрече обнимают от всей широкой души, видимо, мечтая выдавить из меня начинку. А тут ещё ты! Кажется, что-то хрустнуло. И снова ты, синеглазый маламут, трёшься об меня. Ты такой сладенький, что я тебя укушу! Я ж по-прежнему в образе страдальца, правда, больно кусающегося. Ну уж больно хороша у Мишанечки шея: тёплая, пульсирующая, мягонькая. Он обнял меня, как ему казалось, передавая всю свою фанатскую нежность, а я, скотинка хищная, попробовал его на вкус. Ничего! Он на вид холёненький, а на вкус солёненький. Нет-нет, тормози, Саныч. Неприличные частушки оставь на потом, сейчас побудь Хатико: грустный молящий взгляд, мол, помоги мне, помоги мне, крик одиночества любви. И в то же время, крепко держи инициативу за причинное место в своих натруженных руках, а то, чую, с Мишкиными прелюдиями и шёпотом, что он для меня всё, что угодно сделает, будем до утра следующего дня кругами в обнимку ходить. А мне уже хочется его натянуть, как Волк Красную шапочку — по самые уши, чтоб до хруста, до крика, которому не будет уже мешать занятый рот. Внизу живота снова появилась та приятная тяжесть от чувства грядущей близости. Так-так, шепнуть Мишке, что ценю его порыв, можно даже «прости» брякнуть. Это что такое? Что он творит? Зачем меня за задницу схватил и говорит, что всегда мечтал это сделать. Мол, я в кожаных штанах вызывал это конкретное желание. Что-что? У меня красивые бёдра и отличная задница? Миша, тебя кто научил матёрых извращенцев в краску вгонять? Ты хлеще Маврина в 1994-м, когда тот припёрся в секс-шоп, взял резиновую бабу и спросил у продавца, где ему найти примерочную. А поскольку языком владел не сильно, то показал на пальцах и в телодвижениях, что он хочет сделать. Работник магазина стал цветом варёной свёклы и повалился на прилавок, дрожащей рукой указав на тёмный закуток! Ну, а я тебя в ответ ухвачу за упитанное пузико — хорошо ж кормят в «Арии», подушку что ли под индивидуальный радикулит пытаются устроить? А что? Мишенька мягонький: тёплая кожа удобно легла в ладонь, почешем сквозь футболочку, хорошо, что я ногти не подстриг. Мишка застонал и дёрнулся, то ли от щекотки, то ли от предвкушения того, что сейчас будет.
Плюшевый Мишка Ой-ой, Валерий Саныч, а мы, вообще, правильно ли себя ведём? Я о вас думал только в мечтах, не надеясь на реальную близость. О ком же мне потом мечтать, когда всё случится? Мечта должна же быть недосягаемой, на то она и мечта — далёкая, сокрытая в глубинках подсознания. Страшно отпускать свою русую химеру в свободный полёт, где можно безвозвратно столкнуться с омерзительной реальностью. Моя сказочная мечта вполне может стать ужасным хоррором, от воспоминаний которого будет просто невозможно избавиться на протяжении всей оставшейся жизни. Лучше бы она никогда не осуществлялась, тихонечко согревая меня вечерами, отвлекая от суеты и даря крылья, чтобы летать в собственном мире фантазий. Реальность же губительна ко всему, что оказывается в её власти. То цветы начинают вянуть, то закат не так волнует душу, как, например, на картинах Айвазовского, если небо не затянуто тучами. Не будет мечты, и что останется тогда? Пустота… А вдруг Валерка окажется не таким, каким я его создавал? Там он был Ангелом, который меня любил, пел, что подарит хризантемы, неся только счастье и умиротворение. Он наклонялся ко мне, целовал в висок, урча сладкие, и главное, искренние речи о нашей вечной любви. Красотища! А что, если он такой и есть, ну, то есть, ангелообразный? Если так, то я готов попрощаться со своими фантазиями и пойти за Кипушкой, хоть на край света, хоть за край оного. Так, стоп, о чём я? Мечты должны сбываться, верно? Это ведь очевидно: если человек погрязнет в своих фантазиях, то он попросту сойдёт с ума. И сбываться они должны от желания и усилия мечтателя, без всякого «Газпрома» и ведьм, колдуний-мудуний, делающих привороты-отвороты на жабьей крови, когда рак на горе Арарат икнёт под синей луной. Получается, раз уж судьба даёт мне шанс для осуществления тайных грёз, то я должен им воспользоваться и никак иначе. Я иду к вам, мои грёзы любви и счастья, я иду к тебе, Валера! — Не уходите, — шепчу я ему на ушко, пальцами поднимаясь от его живота к груди, забравшись под серенькую рубашку, незаметно расстегнув пару пуговиц снизу. Валерка хмурится и пытается отстраниться, но куда там? Я обвил его талию свободной рукой, крепко удерживая и не давая улизнуть — бес дышит мне в затылок. Видели бы вы его глаза: в них читаются растерянность и лёгкий испуг. — Ага, дёргаетесь? А меня, значит, щекоткой до икоты доводить можно? — усмехаюсь я, а он хватает меня за плечо, видимо, думая, что меня это остановит. Опускаюсь от груди к паху, чувствуя жар от вставшей плоти, и чуть надавливаю… Сладенький Валера охнул, при этом выронив кружку, та разбилась вдребезги — к счастью, между прочим. Это я — твоё счастье, Валера? — Теперь и уходить незачем, — буркнул он и, твою мать, извернувшись, присел на корточки перед осколками, — вот, руки-крюки. Чего-то я не понял. Сначала он тискал меня, как игрушку, а сейчас, когда я готовенький и разогретый, его волнует какая-то кружка, и то — разбитая. Наглёж средь бела дня! Нет, вы посмотрите на него! Он ещё собрал все черепки и теперь идёт их выбрасывать. Что ж ты слово «вечность» из них не выложил? Ладно, Валерушка, я тебе такое устрою, что ты даже не подумаешь уйти снова. Как же там? Бедро влево, затем вправо, потом круговые движения тазом, изображая завлекалочку. Надо бы попробовать применить это на практике. Та-а-ак, ножку влево, бёдрышко вправо и завихреватая загогулинка филеем. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три… Уф, а это ещё тяжелее, чем я думал. Главное, не упасть, а то Саныч лопнет от смеха. Ой-ой-ой, вот он уже идёт, крадётся, как изящная кошка ангорской породы, неслышно ступая и ослепляя своим обаянием. Так, Миша, всё будет хорошо, не забудь завихрень и ничего себе не сломай! Ну, пошёл! Твою мать, я же про музыку забыл! Ай, ладно, сам спою.
Валерий вернулся из кухни, хитро сверкая глазищами и жуя сердцевидную шоколадную печеньку с апельсиновым желе внутри. Он уже представлял, что сделает с Мишаней, когда тот попадёт в его лапы. Ему хотелось как можно скорее овладеть арийским вокалистом, впиться властным поцелуем в его пухленькие губы, подчиняя себе. Валерий всегда доминировал в сексе — каждым движением, каждым толчком, каждым прикосновением он показывал своё превосходство над партнёром, которому лишь оставалось сходить с ума и просить не останавливаться. Любовники великого вокалиста восхищались им и в то же время боялись: их сердца трогал трепет и страх того, что Кипелов может с ними сотворить, ведь страсть и безграничная власть, овладевающие вокалистом, пьянили его, сносили башню, превращая в совершенно другого человека. Чуть помедлив, глядя на неспешно приближающегося Валеру, Миша выдохнул, а затем расставил руки в стороны. Плавно поводив кистями в воздухе, он выставил левую ногу назад и покрутил бёдрами. Кипелов же остановился с надкушенной печенькой, увидев, что Мишаня начал посылать знаки инопланетным существам. С улыбкой на лице Житняков всё раскрепощённее танцевал свой непонятный танец, но от того ещё более завораживающий. Танец смахивал на русскую калинку и вальс с эротическими элементами, такими как, поглаживания себя по груди, животу, ягодицам. Валера так увлёкся танцем, что незаметно для себя начал притопывать на три четверти. С каждым шагом Миша всё сильнее качал бёдрами, наматывая круги вокруг дивана. Он игриво приподнимал синюю ткань футболочки, открывая Валериному взору упитанное пузико. Вдруг он вспомнил, что музыкального сопровождения нет, и запел первое, что пришло в голову: — Плыть в серебре-е-е лунных море-е-ей! Житняков, выполнил очередной поворот вокруг своей оси, и его пышные волосы на миг взлетели, образуя ореол вокруг раскрасневшегося личика, а затем вновь покрыли вздрагивающие плечи. Валера тихо захихикал, забыв про вкусняшку за щекой, поэтому чуть не подавился. — Плыть по волна-а-ам в тот океа-а-н, — Мишаня закружился на одной ноге, и голова его пошла кругом: лампы закружились в бешеном хороводе, а вместе с ними и Лера, и окно… Напоровшись на диван, Миша с визгом полетел на него, после чего тюленем распластался на кожаной обивке, утыкаясь носом в подушку, удачно оказавшуюся в нужном месте.Валерочка-холерочка Я убежал на кухню — вазелин переложить в другой карман, а то это молодое дарование может найти его раньше времени, да чуть-чуть успокоиться, водички холодненькой глотнуть, а то ноги уже поворачиваются в сторону Мишанечки, а джинсы тоненькие и совсем не скрывают поднявшийся природный элемент. Мишка ж хочет, чтоб всё было красиво, как в кино, сделаем-с широкий жест, столь же широкий, как его горло. И вдруг мой тонкий нюх уловил божественный аромат апельсинок. Так-так, где-то тут спрятан мой любимый фрукт. О, печеньки, так даже лучше! Сладенькие, с шоколадом, ням-ням! Так-так, надо перекусить, батарейки зарядить — силы понадобятся. Беру печеньку и вдруг замираю: за стеной на удивление тихо. Я так не играю! Эй, Мишенька, мать твою, ты там чего замолчал? Ты там чего творишь втихую? Не удивлюсь, если зад вазелином натираешь! Или убежал? Надо посмотреть… Ой-ой, уж если что и убежало, так это Мишина крыша. Я чуть вкусняшку не выронил! Солнышко моё маламутистое, тебя штормит? Ты себе бедро вывихнул, пока меня не было? Миш, я так за добавкой ходил после пятого стакана «Рояля» или «Трёх топориков»! Идёт, понимаешь ли, шумел камыш, деревья гнулись! Вихляется, «и на палубе круиза всё заполонила шиза», покачивается и вертит своей задницей. Аппетитненько, однако. А гладит-то как себя, аж слюна потекла у меня. Миш, если я на тебя прямо сейчас брошусь, ты уж не обессудь, ягодка моя малина! Нет, правда, он решительно похож на меня в рубеже 80-90-м, только я поспортивнее был, понакачаннее, но, смешно вспоминать, «под мухой» я также вертелся. Вот помню году в 1988-м в Болгарии мы с Манькой местным «Жаннам-из-тех-королев» показывали… Ох, что мы им только не показывали! Они такого ещё не видели! Есть чем гордиться! Но с тех пор в «16-ю республику» ни ногой! Ай, да чего ж ты так орёшь?! Я ж тебя ещё не оприходовал, а ты уже кричишь! Непорядок! А-а-а, это ваша новая песня? Ну красавец, красавец хоть куда: влажненький, манящий и с глазами восьмиклассницы. Ах да, я ж забыл, ты ж фаната играешь при своём кумире. И такой же дурной, как наши поклоннички. Миш, ты не ушибся? Финальное па тебе особенно удалось: ты неотразим в позе раком. Мишка шебуршится, елозя и буксуя по дивану, точно упитанная анаконда, и неожиданно стягивает с себя штаны. Ух, какая филеечка! Беленькая, кругленькая, большая — рай старого извращенца. Миша, оказывается, ты плавочки не носишь? Какой нехороший мальчик! Не сдерживаюсь и кидаюсь к нему, желая ощутить эти полушария в своих ладонях. Сжимаю и слышу негромкий стон, набатом отдающийся в голове. Мысли закончились, трахнуть прямо сейчас! Плевать, что девственник, он сам напросился, мой сладенький фанатик. Вазелин! Где этот чёртов вазелин?
Кипелов на ходу снял джинсы с рубашкой и куда-то запулил их одной левой. А затем, подойдя к Мише, медленно и осторожно раздвинул его упругие ягодицы. Миша снова застонал и попытался сжать их, но тщетно. Длинные пальцы несостоявшегося пианиста скользнули по тонкой коже, подбираясь к розовой подрагивающей дырочке, на медицинском языке именуемой «анус», а если чуть более возвышенно — вход в заветный Рай содомского греха. Чуть склонившись над телом молодого арийца, Валерий шумно выдохнул, а затем осторожно прикоснулся кончиками пальцев к трепещущему колечку мышц, отчего Мишаня инстинктивно поддался к пальцам Кипелова. И сразу же зажался: ощущение инородного тела в собственной пятой точке не очень-то приятно. И не важно, что там — инструмент проктолога или умелые длинные пальцы, медленно и верно продвигающиеся внутрь. — Тесновато, — задумчиво протянул Кипелов, ещё способный соображать. — А ты мне делай больно, — почти девичьим голосом пропел Миша, объедая угол подушки. Ему было больно и некомфортно, но в то же время он чувствовал, как сладко тянет внизу живота, и как его член стал крайне чувствительным и ощутимо реагирует на малейшие телодвижения по упругому кожаному дивану. Молодой вокалист представлял, что эта натянутая гладкая кожа — не шкура молодого дермантина, а кипеловское тело, столь же жёсткое и горячее. Что-то липкое шлёпнулось прямо на пальцы Валерия и прохладной каплей скользнуло в анус Миши. — Вазелин, иначе сидеть ты сможешь только стоя. Кипелов говорил ровно, даже пытался размеренно дышать, но, если б Миша обернулся, то увидел бы искажённое блаженством лицо первого арийского вокалиста с полуприкрытыми веками и улыбкой Чеширского Кота. Пальцы продвигались уже легче. Дальше, ещё дальше, потянуть, чуть повращать, подвигать туда-обратно. Искусство овладения партнёром было подвластно Кипелову также успешно, как и вокальное. — В дневнике моём истории есть о нём, — продолжал блажить Миша, кусая всё ту же подушку. Он не знал, куда ему деваться от переизбытка эмоций, диаметрально противоположных и масштабных, как ураган, как смерч, уносящий всё на своём пути. Как утлый плот в бурных волнах шторма, его метало по дивану. Он стонал и продолжал вспоминать какие-то песенки, в знании которых стыдно было бы признаться в нормальной жизни. Да какой же взрослый мужик признается, что выписывал и заучивал дурацкие девчоночьи песенки о любви фанатки к кумиру, правда, Миша переделывал их под себя.Миша-песенник — А я люблю тебя, Ангел мой, ты ворвался в мою жизнь, из ниоткуда возник передо мной… Что ж ты медлишь? Да, мне больно, но всё же… В моей жопе точно целых две клизмы, которые вкручивает злой медбрат, руководствуясь постулатом, что на каждую хитрую задницу найдётся орудие винтом. Но я так этого ждал! Я ждал, когда твои руки возьмут меня в свои объятья, когда тонкие губы нагло коснутся моей лопатки, и я утону в океане радужных ласк. Я тысячу раз представлял в мечтах своих, как всё будет между нами. — Может, это сон, но мой кумир со мной… Нет, это реальность, я чувствую его дыхание, скользнувшее по спине, как он сел на мои ноги, как его горячие увесистые «фаберже» трутся о мои ягодицы. Я соткан из чувств, так вонзи же в меня иглу, ах… ух… Это была не игла. Его палец куда-то ткнул внутри меня, и меня аж захлестнуло, я расслабил мышцы и толкнулся к нему, мечтая получить импульс удовольствия ещё раз. — Какой нетерпеливый, — шепчет Валера, и на мою спину падает крупная капля: то ли его слюна, то ли пот, но мне уже без разницы. — Сам напросился, Миш. Я не железный, чтобы сдерживаться. Он вытаскивает палец и уже обеими руками раздвигает мои ягодицы как можно шире: что-то сейчас будет. Замираю на вдохе и… Тону в водовороте боли, разрывающей внутренности. К пальцу-то уж почти приспособился, а тут что-то, намного шире и объёмнее пальца, влезает в меня по миллиметру. Я бьюсь подстреленной птицей, пытаюсь сползти с дивана, но Валера крепко держит, не отпуская. Не могу сейчас думать…
Валерий откидывает голову назад и закрывает глаза, чтобы полностью пропустить через себя весь кайф, растворившись в ощущениях, и чтобы насладиться своим партнёром сполна, не обращая никакого внимания на всё, что происходит вокруг. Нет ничего: ни мира, ни этой студии, ни времени, которое остановилось, сбившись со счёта для двух музыкантов, — есть только страсть, поглощающая два тела, души которых уже не здесь. Кипелов старается входить мягко и равномерно, но, чтобы контролировать себя, одного желания мало, и он медленно, но верно начинает ускорять темп. Он ласково поглаживает вокалиста по бёдрам, спине, поблёскивающим от пота лопаткам, как бы извиняясь за толчки, ставшие чуть резче и породившие болезненные стоны, переходящие в крик. Базу прорывает голос Житнякова, приближённый к ми второй октавы. Снова накатившая волна сладостного блаженства, похожая на разряд дефибриллятора, не даёт сдерживаться: Валерий с рыком толкается ещё глубже, вонзая ногти в ягодицы Михаила. С каждым толчком разумом и телом Кипелова овладевали страсть и поистине животный инстинкт. Обрывки мыслей вспышками рождались в его голове, а затем исчезали в густом тумане похоти и экстаза.Лер-искуситель Ах, ещё толчок и ещё, только уже помягче — не хочу его порвать, он мне ещё пригодится. Маленький мой, ну потерпи немножечко, и ты почувствуешь всю сладость моей близости… Нет удовольствия без боли, маркиз де Сад врать не будет. Терпи, казак, атаманом будешь! Ещё толчок… ах, решительно невозможно не выпить тебя до капли, мой эликсир молодости. Ой, кажется, я сделал ему очень больно — покарябал его коготками. Странно, а мне нравится, когда Манька царапается до крови, у меня аж дух захватывает. Правда, потом ему приходится объясняться, что, мол, я поигрался с кошкой. Драммерушка мой довольно щурится и шепчет на ухо, что он котик, только чтоб я его Заразой не звал. Стараюсь нежно гладить его по спине, чтоб успокоить, но, кажется, ему это не помогает. Тогда попробуем по-другому: выхожу из него с сожалением, не насладился я ещё этим созревшим персиком. Чувствую себя маленьким ребёнком, у которого отобрали любимую игрушку, плюшевого и упитанного Мишку! Но это необходимость, иначе солнышко моё голубоглазое я попросту умучаю, порвав и неудовлетворив. Я когда-то, лет 90 назад, всё удивлялся, поглядывая временами кинцо для взрослых, мол, как это герои в пылу объятий вдруг расцепляются и спокойно принимают другую позу? Как тут можно думать о комфорте, когда тело насквозь прошивают импульсы вожделения, когда от нестерпимого желания ноет всё тело? Но нет, встаю на ноги — потолок и пол закачались, меняясь местами. Едва не свалился, удержавшись за Мишкину задницу. Тот недоуменно приподнял её и обернулся, мол, куда-куда-куда вы удалились? — Повернись на спину, — едва выговариваю я, замечая, как его восхитительные ягодицы чуть приподнимаются, как по его широкой белой спине стекают крупные капли пота. Как его тело тягуче, точно мёд, переливаемый из баночки в чашку, перемещается в пространстве, нехотя разворачивается и распластывается по дивану в новой позе. Я аж слюной захлебнулся, задышал, как конь пожарный на тревоге. Встретился глазами с Мишкой: держите меня пятеро! Замутнённый взгляд, едва пробивающийся из-под густых волос, снёс мне башню, если, конечно, к этому моменту было, что ещё сносить. Он что-то прошептал и раскинул ноги: одну на спинку дивана, другую — поджал к груди. Хорошо ж у него с растяжечкой. Я секунду полюбовался этим молочно-бледным мягким телом и ворвался в него, натягивая по самые яйца. Услышал такие стоны, какие давно не ласкали мой слух: то было не от боли, а от неприличного и безумного удовольствия. Его член стоит колом, почти тыкая меня в кубики пресса. Вижу, Мишанечка, вижу, сейчас-сейчас… Глажу его по округлым бёдрам и бочкам, чувствуя, как он обвил ногой меня за талию. Обеими ладонями скольжу по безволосой горячей груди, цепляю соски, отчего Мишка аж изгибается хорошей упитанной змейкой. Поглаживаю его мягкий животик, подрагивающий от напряжения мышц — да, Хаски-голубые глазки, в тренажёрный зал тебе надо, пресс качать. И как бы случайно задеваю его член, логично ставший чувствительным. Пальцы скользят по венкам, осторожно пропускают его через сжатую ладонь. Нежная кожа, жар и горячие стоны просто будоражат, заставляя вбиваться, как гвоздь, смазанный растительным маслом, в свежую доску. Не Бог весть, какое сравнение, но это факт. Миша блаженно поскуливает, выгибаясь дугой. Да, мой милый фанатик, я знаю, что с тобой происходит. Ты уж с дивана пополз от нахлынувших эмоций, причём вместе со мной. Эй, Мишутка, мы сейчас упадём, и кому-то будет больно. Ты же не хочешь сделать «бо-бо» себе и дяде Валере?! А хрен с ним! Боль и удовольствие всегда рядом, как две сестры! Добавим жару! Обхватываю его член у основания и толкаюсь до упора, касаясь «орешками» его попки. Ух, как он вскрикнул, и снова возбуждение девятым валом накрывает меня. Мысли путаются, я почти отключаюсь. Всё, не хочу больше думать.
Великомученик Михаил Так, пока терпеть можно, скрипя зубами, или это диван такие звуки издаёт? Всё сливается в одно целое, путается, отчего я теряюсь и концентрируюсь только на собственных ощущениях, что совсем не радует. Задница уже ощутимо ноет, а Валера только-только начал набирать темп. Страшно представить, что будет дальше, хотя, что там думать? Скоро, совсем скоро, филеем чувствую, я испытаю все адские муки Валериного блаженства. Нет, я читал, что поначалу больно, а потом приятно, но, боюсь, до приятностей я попросту не доживу. Ну, ничего, потерплю, ведь я сам напросился, дурень! Боже, дай мне силы всё преодолеть!!! Дышать уже тяжеловато — как только хочу вдохнуть полной грудью, Валера тут же толкается, вдавливая меня в диван, и я не успеваю сделать полноценный вдох. Может, надо убрать подушку и не мусолить её, когда он ускоряется, а потом снова замедляется? Интересно, как у него получается сбавлять темп ради меня? Или силушки покинули бурлака на Волге? Да нет, вряд ли. Просто у него есть сила воли и разума, которая творит чудеса. Так, а что там с подушкой? Избавиться? Ах, вашу мать, а помягче никак? Не резиновую ж куклу трахаешь! Всё, решено! Снаряд полетит прямо в моську Валерки. Да, я представляю, какое у него личико, от края до края наполненное блаженством, судя по издаваемым стонам. Да, голос у него и вправду ангельский, каждый раз в этом убеждаюсь, когда слышу его тенорок. Но вот сейчас его голосок не спасёт, даже если он запоёт мой любимый «Осколок льда». Так, пыхтит с левой стороны, значит, кидаю туда. Держись, цель моя химерическая… Не сдержал злобного смешка, но Валера не услышал, ему сейчас до лампочки. Сжимаю подушку в руках, прислушиваюсь, терплю его член в межъягодичном пространстве, методично толкающийся вперёд. Раз, два… Бля! Кричу от пронзившей насквозь боли, прижимая подушку к себе. Как же, сука, больно! Будто молния шарахнула в анус и прошлась мощным разрядом по телу, заставляя извиваться и биться, будто в лихорадке, под крепким телом Кипелова. А он тяжёлый… Чувствую, как он вонзается когтями мне в полушария, царапая нежную кожу. Да, она у меня там нежнейшая и очень чувствительная — пробило на слезинки. Что ж ты творишь, гадина же ты когтеносная, мне и так больно! Обречённо утыкаюсь в подушку и тихонечко поскуливаю от неприятных ощущений. Не старайся сделать мне приятно своими поглаживаниями, хоть и лапки у тебя, как у большой хищной кошки, я уже умер, почти. Больно мне, больно, не унять эту злую боль. Что-что? Неужели наигрался? Чувствую, как он медленно выходит из меня. Уф, какое облегчение… Наверное, вот она — прелесть секса с мужиком. От счастья набираю в лёгкие побольше воздуха, а потом громко выдыхаю. Что? Лечь на спину? Да, пожалуйста! Всё, что пожелаешь! Приподнимаюсь на локтях и аккуратно перекатываюсь на спину. Ух, как меня штормит! Похлеще Витальки, когда он с Холстом из каморки вышел. Володя его так нежно под ручку придерживал, что я чуть не растаял. А обо мне будут заботиться, а, ВалерСаныч? Я тоже ласк хочу, как в мечтах, а не быть затраханным в мясо. Закидываю голову назад и упираюсь взглядом в потолок. Раз лампочка, два лампочка, три лампочка, которая не выдержала Валериного фа-диеза, вот ведь Джельсомино со стажем. А там штукатурка облупилась… Не заметил, как закинул левую ногу на спинку дивана — внутри так и пульсирует от вторжения Валеры, надо ж как-то расслабить мышцы. Может, выглядит глупо, но мне помогает, боль утихает, откуда-то взявшийся ветерок холодит кожу. Но не успеваю я насладиться моментом, как Валера рысью придвигается ко мне и обхватывает за бока — именно в этот миг я, наконец, посмотрел ему в лицо: глаза горят от желания, тонкие губы чуть приоткрыты, и на щёчках выступили желваки. Русые локоны наползают на лицо, чуть ли не лезут в рот, отчего он их торопливо сдувает. Да, вот в моих фантазиях он был такой же ромашечкой, только сейчас он живой, ну, то есть, настоящий, и его можно потрогать и поцеловать… Он наклоняется ко мне и нежно целует в нос, а затем властно — в губы, будто, прочитав мои мысли. Языком проникает в мой рот, щекотно проводит по нёбу и чуть прикусывает губу. Мне горячо и хочется ещё. Кладу руки ему на вздымающиеся плечи, поглаживаю их, и правой ногой опоясываю его, не отрывая сладостного поцелуя. Я чувствую его тело, мягкие влажные губы и шёлк волос на своей груди. А ещё мне кажется, что я слышу, как бьётся его сердце, а, возможно, это у меня в висках так стучит от любви. Я сейчас ощущаю себя самым счастливым человеком на свете, ведь мечта моя сбылась, самая главная и сокровенная мечта всей моей жизни. И я понимаю, что сейчас готов на всё ради того, чтобы время замерло, и мы были вдвоём навечно. Если хочешь, я потерплю боль, а ты пей меня до последней капли, пей мою любовь, только не уходи, не становись снова тайным далёким образом. Он чуть отстраняется и скользит ладонями к моим бёдрам. Странно, но я податливо откликаюсь на каждое его прикосновение, а дыхание у самого учащается. Он поглаживает меня. Ой, провёл по внутренней стороне бедра, там, где мне очень приятно до мурашек. Уже постанываю и… А-а-ах! Резко входит, притягивая меня к себе, ухватив мой возбуждённый член. Сильно сжимает мои ягодицы и двигается беспощадно быстро. Как больно… Хочу сделать ему также… Всё, я умираю… Даже в глазах темнеет. Мы уходим друг за другом… Ух, кажется, и вправду ухожу в мир иной. Тело, ранее скованное болью и напряжением, становится невесомым, или я улетаю из него в храм летящих облаков? Ан нет, не улетаю, я всё ещё в нём, ведь я чувствую Валеркины пальцы, гладящие меня по груди и прищипывающие за соски. Больно и приятно одновременно. Его толчки, ставшие размеренными, доставляют что-то ещё, кроме боли, недавно разрывающей беспомощное тело. Опять поднимаю взгляд на родного Леру и вижу, как его губы чуть приоткрыты от блаженства, а голубые глаза, ранее наполненные неприкрытым желанием, подёрнуты томной поволокой. Как же ему хорошо… А если ему хорошо, то и мне хорошо. Мой кумир — моё всё. Уже подстраиваюсь под него, что оказалось намного легче, чем несколько минут назад — он то ускорялся, то замедлялся, то менял угол. Боль медленно пятится в закат, уступая место наслаждению, которое уводит в дебри головокружительного экстаза. Мне хорошо, очень хорошо! Уже не кричу, а похрипываю. На глазах выступили слёзы. Нет-нет, только не сейчас! Но как же можно удержаться от нахлынувших так внезапно эмоций? Я ведь всю жизнь этого хотел, но не допускал даже мысли, ведь я всего лишь фанат — один из множества таких же фанатов, преданных своему идолу. Страшно даже подумать, за какие муки мне такое счастье привалило, или мне ещё предстоит расплачиваться? Если расплата грядёт, то я готов, отдам всё, что смогу, только не тебя, Валерушка. Получив тебя, я не смогу больше отдать тебя никому и никогда. Не зная, что своей близостью ты обвенчал нас, сковал невидимой цепью, ты стал моей собственностью, а я твоей. Теперь мы навеки вдвоём, одним Богом созданные для безграничной любви. Ну всё, это потом, а сейчас стоит отдаться ощущениям и тебе. Ах, какие у тебя искусные пальцы, как ты возбуждающе проводишь ими по всей длине, прикасаясь ко мне. Тебе удалось подарить мне Рай на Земле, от которого по телу пробегает дрожь. Я слышу твоё неровное дыхание и ощущаю жар, исходящий от твоего тела, который нас испепеляет. В моих мечтах, ты был такой же горячий, согревающий меня. Неужели ты всё-таки мой Валера, моя осуществившаяся химера? Нет-нет, химера сбыться не может. Тогда — волшебная мечта.
Михаил часто заморгал, пытаясь незаметно для Валерия смахнуть набежавшие слёзы. Но тот всё равно увидел: неуловимо скользнул горячий язык и, точно большой лохматый сенбернар, вокалист слизал солёную влагу с порозовевших щёк любовника. — Тише, Мишенька, не плачь, дядя Лера — не палач, — Кипелов улыбнулся, нежно целуя припухшие веки. — Мне не больно, — еле шепчет Миша, — это слёзы радости. Я с тобой обо всём забываю, да, я плачу, но это от счастья, и поможет любовь неземная пережить мне любые ненастья. Он почти бредил, чувствуя, как волны удовольствия буйным прибоем налетают на него, как раскалённый песок омывается холодными водами бушующего моря. Кипелов чмокнул молодого арийца в приоткрытые влажные губы, не прекращая ритмично толкаться в его упругий зад. Движения чуть замедлились: певчий соловей желал продлить постельную гонку, чтоб в полной мере прочувствовать болезненно-сладкую тяжесть, сконцентрированную в области паха — предэкстазное состояние. В висках пульсировало, а сердце, точно лев в клетке, мечтало вырваться из своих алых стен. Одновременно Валера усиленно наглаживал член Миши, вызывая в вокалисте уйму неприличных звуков, не снившихся даже Тинто Брассу. Житняков извивался, не зная, куда себя девать: отголоски боли всё ещё давали о себе знать, в то же время он чувствовал себя будто на американских горках, взлетая и падая камнем, пролетая лихие виражи сексуального аттракциона. Их руки переплетались в порыве очередной волны наслаждения, казалось, что возбуждение накроет с головой, давая волю инстинктам и неприкрытым соблазнам. Крепкие тела соприкасались друг с другом всё резче, блестя от пота, плавясь, как воск пылающих свечей, и сливаясь в одно целое. Стоны смешивались, то утихая, то срываясь на крик — секс играл свою импровизацию под ритм бешено стучащих в унисон сердец. Очередное сжатие плоти, и Миша со стоном обмякает, точно сломанная кукла, издав при этом долгожданный фа-диез, если не выше. Пятна спермы украшают тела обоих партнёров. Кипелов довольно хмыкает, мол, молодое поколение совсем не держит себя в руках, а он-то какой ещё орёл, удовольствие ж растягивать надо. Толкнувшись ещё несколько раз в совершенно мягкое и безвольное тело, Валерий отпускает себя на вольный выпас, изливаясь внутри Миши горячей жидкостью, и укладывается поверх него. Влажное, вспотевшее тело кружит голову, а, может, это всего лишь кровяное давление падает, ведь марафон пройден успешно. Оба получили удовольствие, пусть и каждый чуть по-своему. Нависнув над расслабленным телом, опираясь на локтях, Валера с урчанием проводит острым язычком по подрагивающему бочку вокалиста, спускается к бедру, а затем решительно берёт головку члена Миши в рот, слизывая ещё не высохшие капли спермы, отчего Житя слабо стонет и едва выгибается дугой. — Нет-нет, Мишенька, в другой раз. Ты, конечно, очень сладенький, но дядя Валера малость устал, да и тебе набраться сил надо, — с этими мыслями Кипелов, причмокивая, отстраняется и опускается рядом с юным дарованием, по-хозяйски закинув ногу на его талию. ✺✺✺ Две пары глаз внимательно наблюдали за происходящим, то и дело щурясь, вылезая из орбит и пошленько перемигиваясь. Также они следили за кочующей из рук в руки бутылочкой, в которой пока ещё плескался тёмный янтарь. К узкому горлышку, точно к любимому человеку, жадно припадали пересохшие от возбуждения своих обладателей губы. Когда два тела обессиленно распластались на диване, Володя погасил монитор и, шумно выдохнув, откинулся на спинку кресла.Укротитель гитар Да-а, такого я не ожидал: думал, максимум два прихлопа, три притопа, а оказалось-то совсем по-другому. Такое ощущение, что посмотрел эксклюзивную немецкую порнушку 80-х годов, где два тела усиленно и долго трудятся, изгибаясь, под светом приглушённых прожекторов и стонут в такт действам-злодействам. Валерушка… Ну ты обалденный! Такая хищная и опасная кошка, приметившая тоненькую пугливую лань, из тебя получилась. Матёрый златогривый лев на охоте, выжидающий, пока ничего не подозревающая жертвочка подойдёт поближе и цокнет копытцем, извлекая пыльную искру. А потом, когда цель близка, и её запах опьянит льва, зверь изогнётся, взлетит гривастой торпедой и с рыком набросится на желанную добычу, грациозно и моментально сбивая с ног рогатую бестию одним страшным прыжком. Признаться честно, я бы тоже не отказался побывать на месте Миши, но точно не в этой жизни, ведь у меня уже есть моё лохматое чудо, любимое сердцем, душой и задницей. Чудо, кстати, весь порносеанс просидело на мне, елозило и тёрлось всеми возможными частями тела об меня, как медведи о земную ось. Нет, Виталька, я ж не резиновый, но разве ему в таком состоянии это объяснишь? Ему и в нормальном состоянии трудно что-то объяснить, он же дуб — твёрдое и упрямое дерево. Хотя нет, любимая желуденосная дубинушка, с которой очень хорошо «ухнуть» во всех смыслах. Я бы мог взять его член и приласкать Витальку, но он бы прямо на мне и кончил, а нам это надо? Мы же хотим продлить удовольствие. Так, коньяк вместо вина был, кино тоже было, хорошее такое кино, высокорейтинговое, и осталось домино. Сейчас будет «домино», только давай с коньяком закончим, а то уж очень пить хочется.
— Ну Валера и дал жару! У него-то точно ничего не заржавело, — хихикнул Дуб, передавая коньяк гитаристу. Вова же привычно улыбнулся уголками губ, загадочно сверкнул кошачьими изумрудными глазами и допил остатки алкоголя, плескавшегося на донышке. Виталя залюбовался своим Вовчиком, по бледной и почти прозрачной шее которого сбегали несколько коньячных капель. Ему страшно захотелось слизать их, а затем зарыться лицом в любимый шёлк волос, в которых уже проступала седина, такая родная и ненавистная одновременно. Ему до одурения хотелось вдохнуть запах любимого тела, прочувствовать его снова всеми фибрами души и просто раствориться в нём или стать даже частичкой.Челюстеносный Виталя Ой, Вовка, какой ты у меня красивый. Ты не обижаешься, что у меня встал на этих упырей? Они просто так хорошо делали своё дело, что я… Впрочем, неважно, что «я», главное, что «мы» сейчас будем творить. Не хочу думать об этих соловьях — у меня на них уже есть планы на завтра. Ну, а сейчас у меня цель намечена только на тебя, мой хороший. Кстати, эта «цель» уже ноет до неприличного. Ужасно хочется твоей ласки, можешь даже клычки сегодня поточить об меня — я всё стерплю. Ты ведь помогаешь мне жить, выжить и пережить. Ну, а сейчас — ебаться, чтоб прям жёстко и нежно одновременно. Чтоб до хруста костей и до сладостного сиропа по венам. Любовь не может быть тихой игрой, достаточно искры одной, между нами дьявольский зной… И я стану щепоткою пепла!
Виталя встал с тёпленького Вовчика и остановился за ним, оперевшись на широкую спинку кресла. Он мягко провёл ладонью по шее друга, будто прося гитариста запрокинуть голову назад, а потом запустил пальцы в его волосы, чуть не запутавшись в непослушных кудряшках. Володе очень нравилось, когда ему чешут голову, поэтому он с довольным урчанием закрыл глаза. — Я так скучал, — пропел басист, прикасаясь губами к желанным губам Вовчика. Он почти вжался в кресло, переплетая пальцы с пальцами своего возлюбленного. — И я скучал, Виталька, — прервав поцелуй, прошептал Холстинин, а потом, усадив Виталю к себе, снова впился в его губы со страстью и язычком.
