От любви до ненависти
Пуфёночек Рай медленно прикрывает свои врата, Ангелы любви на прощание машут мне серебристыми, слипшимися от пота крыльями, и улетают охлаждаться. Кровь отхлынула от моего лица, сознание медленно заняло своё законное место. Это закончилось, это восторженное и непередаваемое по ощущениям «это», нет, «Это» с большой буквы. Я сделал то, о чём мечтал десятка полтора лет, меня охватывает такое чувство умиротворения и покоя. Ещё ноет задница: она будет напоминать о себе ещё несколько дней, горит кожа, где расцветали поцелуи его страстные, до капли выпивающие. Чувствую, что встал на место последний кирпичик в дворце моей большой фанатской любви к ненаглядному Лере. Строение шаталось — насилие тому виной, — стройка тормозилась, но теперь всё, можно жить и радоваться жизни. У меня теперь есть своя маленькая тайна, которую я буду хранить, как зеницу ока, и желать новой встречи… Чтоб только слышать Ваши речи, Вам слово молвить, и потом, всё думать, думать об одном, И день и ночь до новой встречи. Ещё б вылезти… А то дышать уже сложно, точно без акваланга к любимой дубининской фауне ухнул. Ле-е-ера! Тебе очень удобно? Нашёл матрас! Кончил дело — дрыхни смело? Или не кончил? Валера спит, а тело ещё живёт: острая коленка упирается мне между ягодиц, чуть подергиваясь, ладони поглаживают моё плечо, перебирают волосы. Кипелов, ты спишь или, как в случае с чаем, прикидываешься? Что-то мягкое ткнулось мне в бедро и тут же царапнуло, будто с котом своим в одной постели уснул. Я так и не понял, что это было, поскольку не могу повернуть голову. Пробую выбраться, я-я-я теря-я-яю ко-о-о-орни и уле-е-ета-а-аю… с дивана. Падать было не так жёстко, как первое проникновение в моё место поиска приключений, но всё же ощутимо. Холодный негостеприимный пол — почему открылась форточка, и на меня дует? Пополз-ка я обратно к Валере, он хоть тёплый, даже горячий. Поджарое тело излучает просто потоки жара, вот можно мне Валеру домой сразу, как холода ударят? Почти бесшумно встаю, морщась от боли во всем теле… Да-а-а, расплата за любое удовольствие — неприятные ощущения. Увы и ах! Но я готов переносить такие муки ради одного — любимого и неповторимого Валерушки, Ангела моего светловолосого и ясноглазого, оазиса средь раскалённой пустыни, луча света, да что там — целого солнышка в царстве холода и мрака. Солнышко моё, поскребя диван лучиками и не найдя меня, вздохнуло во сне и свернулось клубочком. Я заботливо укрыл Валеру цветастой накидкой, вышитой, кажется, холстовской бабушкой много лет назад, и почти вприпрыжку направился к кухне. Мозг сверлила одна мысль, но какая! Я и Валера были вместе! Мечты сбываются, газпрЁм!
Леруся Большие сочные апельсинки летают в воздухе, кружатся, как снежинки в новогоднюю ночь, и взрываются на множество долек — они где-то с меня размером. Я вожу с ними хоровод и попутно откусываю от них кисленькую мякоть. Вокруг витают звёздочки из ярко-оранжевой кожуры, превращаясь в бутоны бархатцев и слетаясь в целые соцветия. Мне хорошо, даже очень хорошо. Кажется, что в жилах течёт не кровь, а мой любимый апельсиновый сок. Всё кружится в безумном оранжевом танце, и голова тоже кружится. Я улетаю вдаль, лечу, лечу и вижу, как ко мне приближается маленькая точка. Ан нет, это не точка — это Миша. Так, стоп, как Миша? Не хочу Мишу, хочу апельсины! Бежать, уплывать, исчезать! Но нет, он неотвратимо летит ко мне, а я даже не могу развернуться и убежать. Страшно чего-то… Вдруг все цитрусы исчезают, и надо мной начинает сгущаться тёмное облако. Мамочка моя, Екатерина! Дыхание Миши всё ближе и ближе… К горлу подступает ком, и по телу пробегает холодок. Дёргаюсь, машу руками, но не могу сдвинуться с места — я будто застыл в воздухе. Тьма вокруг меня разрастается и подбирается к моим плечам. Миша остановился передо мной в паре сантиметров и положил свою руку мне на плечо. Ух, какая у него она тяжёлая, я аж вздрогнул и вскрикнул. Он ухмыльнулся и схватил меня за волосы. Я дёргаюсь и бьюсь подстреленной птицей, но всё бесполезно. «Что ты сделал, Валера?» — спрашивает он, и я слышу нотки жалости ко мне в его голосе. Голос, кстати, будто не его — в нём так и сквозит неприкрытая надменность. Глаза тоже не его — синева морских глубин исчезла, сменившись серыми арктическими глыбами, иными словами, его моря покрылись льдом. Мне стало холодно, и в груди закололо. Он злобно смеётся, увидев мой испуг, отчего у меня волосы встают дыбом даже в носу, и резко запрокидывает мою голову назад, намотав волосы на кулак. Кажется, у меня что-то хрустнуло в шее, но мне не больно, мне страшно… Брыкаюсь, как рыба в сети, даже чувствую, что в чём-то запутался. Миша куда-то исчезает, как и его стальная хватка, и я изо всех сил отталкиваюсь от чёрной пустоты, чтобы больше никогда не видеть этих глаз вокалиста. Погодите, как это отталкиваюсь от чёрной пустоты, она же не… Боже мой, это диван! Я медленно приподнимаюсь на локтях, осматриваюсь, и тут до меня доходит, что это сон, точнее кошмар. Ну и отлично, нет больше того Миши, правда, жалко, что и апельсинов нет. Облизываю пересохшие губы, в надежде почувствовать на них вкус цитрусов, но ничего. Так, а Житняков-то где? Неужели ушёл? Да и что за тряпка на моих плечах? Стягиваю с себя какую-то вязаную вещь, похожую на оригинальный женский кардиган, и только потом жалею об этом — по спине прошла дрожь. Холодно чего-то. И где моя рубашка? Сползаю с дивана и на четвереньках двигаюсь к барабанам — там, если память мне не изменяет со склерозом, должны быть мои трусы. Вот, чёрт, как же холодно! Какой… нехороший человек открыл форточку? Миша, наверное! Гадина этот Миша — специально окно открыл, чтоб я тут околел, а сам свалил. А откуда тогда та полосатая кофта? А, не важно. Бежать отсюда надо… Крутим педали, пока нам не дали! Не особо хочу пересекаться с Мишей, поэтому молюсь на то, что он ушёл, когда я ещё спал. В нём сейчас бушуют страсти, и я не хочу, чтобы они хлынули на меня мощным и бурным потоком многословия и красноречия. Захлебнусь ведь. Я и так за 57 лет наслушался дифирамбы о своём проникновенном голосе, шелковистых волосах и любимых кожанках. Зачем их Галя только нафталином натёрла? Да и не хочу я ни к кому привязываться — пусть лучше привязываются ко мне и ловят каждый мой взгляд, если им так надо. Нет, это не эгоизм, просто так лучше будет для всех. Я один, но я не одинок, вот мой девиз. Да и не в том я возрасте, чтобы влюбляться и парить на крыльях любви. И с Александром Сергеевичем я крайне не согласен. Если копнуть глубже, то всё началось ещё в 97-м году, а точнее закончилось… Тогда мы с Мавриным были не разлей вода, и даже дубининские приколы были для нас, как пустой звук. Тогда я называл его рыжим солнышком и любил его больше жизни, которой был готов пожертвовать ради него одного. Можно сказать, что наша любовь выросла из крепкой дружбы, в которой остались посиделки до утра с разговорами о вечных выходках руководятлов, походы по осени за грибочками и… Да много чего было хорошего, и иногда кажется, что лучше бы эта дружба не перерастала во что-то большее. Чем выше взлетишь, тем больнее упадёшь. Нет, нет, не вспоминай об этом! Всё, что было — было в прошлом, и не стоит его ворошить, особенно если в нём нет ничего хорошего. Одно враньё было! Поэтому, не хочу я больше никому открывать свой сад с нежными цветами, который мне проще скрыть за колючей проволокой безразличия. Нашёл рубашку! А где джинсы?
Миша на крыльях любви — Я лечу, словно белое-белое облако, на двух крылышках у судьбы-ы-ы, — прыгал я по студии. Меня переполняли эмоции, хотелось взлететь к небесам, резвиться между шапок облаков, держа за руку своё золотое солнышко по имени Валера. Да-да, я его уже приватизировал, мой и всё тут. Я стану его защитой, поддержкой и опорой. По первому зову прибегу к нему, тучи разведу руками, лужи ногами, мысли ушами, ну и так далее. — Люблю его, простое слово, совсем не ново, но всё же я снова повторю «люблю его я». Ах, дурацкие песенки прицепились, как банный лист к пострадавшей заднице. Миша, а, Миша, меньше песен и больше дела. Пока Валерочка спит, нужно подготовиться. Мы не договорили, я его не дослушал. Боже, я готов внимать его хрустальному голосу днями и ночами. А разговоры хорошо идут под чай, ну, как в рекламе «Беседы». Где-то я видел поднос, на нём чистили струны, ну ничего, я его вымою, положу салфеточки — надеюсь, в них не сморкались, — украшу стратегическим запасом печенек, которые Лера уже продегустировал, судя по надорванной упаковке, да и явлюсь к нему. Мозги мечтают — руки делают. Последняя печенька ложится, заканчивая фигуру «сердечко» на подносе, и я иду к нему. — Я выпью всю твою любовь, выпью всю до дна, и не нужно слов между двух миров. Миша, кончай компот песенный по небосводу студии размазывать, у тебя там любовник стынет без любви и чая, а ты тут кровожадность какую-то разводишь. Когда к тебе такие песни успели в память-то прокрасться? Нет бы арийские намертво туда легли, а то до сих пор боишься забыть что-нибудь. И споёшь ещё похлеще Валеры с его тарабарщиной про «унден глюген диджет лиц», а то и в чёрный цвет совсем не шлем покрасишь. — Валера, Валера, ты, словно снег самый первый… Я вернулся к дивану, но Кипелушки моего на нём не было. Солнышко певчее, махни лучиком! Куда ты делся? Из-за дивана взметнулся большой накачанный лучик. — Нашёл! — радостно возвестил Валера. — И я тебя нашёл, — я перегнулся через спинку и увидел, как Кипушка натягивает на себя плавки. Вот, чёрт, чуть чай не вылил. Есть те, кто умеют эротично раздеваться, а этот сладкий вокалюженька, оказывается, умеет слюнопускательно одеваться. Помогаю ему найти ремень, зашвырнутый в барабаны, и вот, сидим плечом к плечу на диване. — Хороший чай, Володя не меняется. — А он тут причём? — недоумеваю я. — Это его любимый сорт, — хитро щурится Валера, рождая болезненный укол ревности во мне. Это что за новости?! — Вообще, это я такой купил, — честно признаюсь ему. В самом деле, Петрович попросил купить чай для студии, а я хватанул на свой вкус и заслужил за это одобрительный кивок бровями. — Молодец, — тепло улыбнулся Кипелов, почти вплотную прижимаясь ко мне. — Я вас люблю, — вдруг ни с того, ни с сего брякаю я. — Я знаю. Поворачиваюсь к нему и получаю терпкий поцелуй со вкусом клубники и бергамота.
Кип на взводе Миша, слава Богу, ты ушёл! Ан нет, шебуршишься на кухне. Такая вот печаль! Уползу за диван, вдруг не найдёт. Нет ведь, обнаружил, почти вытащил! Чай? У меня его чай скоро из ушей польётся! Пошёл я погуляю, типа ремень ищу. И всё равно преданной собачкой он за мной бежит. А если я, простите, до ветру пойду? Он тоже будет рядом торчать, за ручку держать и бумагу туалетную разматывать? Миша-Миша, любовь тебе сорвала крышу! С одной стороны, приятно — новая покорённая крепость, с другой — что-то утомительно. Убежать бы, улететь бы птицей… Чтоб побочные эффекты не разгребать. А они, судя по пылающему взору любвеобильного маламута, ой какие крупные, как яблоки в Чернобыле, да ещё с рогами и хвостиками. И где эта однофамилица мёртвого гения? Маргарита вчера мне седых волос добавила — обсуждали новый текст. Ну не хочу я про чертей, зачем мне про себя-то писать? Тайны свои сокровенные всему миру раскрывать? А вдруг какие братья Винчестеры с одноименным орудием смертоубийства за мной придут? Сектанты-сатанисты уже приходили, эти ещё были, у которых «харя крышей», представители Орифлейма заглядывали, наслушавшись про аромат соблазна и мёда. Оно мне надо? Я хочу доброе, народное о ромашках и бескрайних полях. Люблю, знаете ли, светлые и положительные песни о грядущем убийстве и самоубийстве, о непредсказуемом руководстве, о бесперспективняке и точках невозврата по имени широка-река-глубока-река. Вот она меня вчера, стервозная, и послала в поля, да так далеко, что «Ленинграду» с их обширной маршрутной картой даже не снилось. Обещала позвонить и молчит, как рыба на допросе! Пушкина, алё гараж, вызывает Смольный! Вот она, спасительная вибрация мобильника. Нет! Это Миша гладит меня по заду, думает, что я не чувствую. Печенька в горло не лезет. — Сердце закрыто на сто замков, чтобы не пробралась любовь, — мурлычет он. Не пытайся, Миша. Твою вершину, гора моя мохнатая, я покорил, теперь я ухожу своей дорогой, и прощения не попрошу. Скажи спасибо Маврику! Можешь в трёх экземплярах! Ан нет, и вправду телефон звонит. Рита, это ты? Ах, снова спасаешь меня. Выныриваю из Мишиных тисков и прикладываю трубку к уху.
На другом конце провода послышалось нетерпеливое сопение и нервный матерный шепоток. — Алло, — как-то не совсем уверенно начал Кипелов. — Кипелов, ты мне скажи, — без приветствия начала Пушкина, — ты тенор? — С утра им был…, а вообще-то, альтино, — в голосе Валеры заиграли нотки собственной важности. Повисла воистину МХАТовская пауза. — Какое ещё Альтино? Причём тут город в Италии? — Это тенор такой, — недовольно пояснил Валера. — А какая разница? — Просто у альтино диапазон больше. Чтоб ты понимала, Иван Козловский был тенором-альтино. — Один хрен, — слышится шебуршание листов и скрежет карандашного грифеля. Миша же превратился в большое ухо. — А хотел бы ты, Валера, спеть в рок-опере мирового уровня? — Я-я-я… — Валера хотел было ответить, но дама завелась с пол-оборота от одной мысли о своей новой идее. — Опера будет грандиозная! В стиле симфо-готик-рок… мы сможем самоутвердиться в каждом слове! Каждая нота будет преисполнена и любовью, и ненавистью, и героической борьбой между добром и злом, жизнью и смертью и, наконец, борьбой с самим собой… — Рита! Стоп! А тема-то какая? — В опере будет очень много истории, связанной с Альбигойским крестовым походом и… Дальше Валерий не слушал — он завис ещё на походе. — Маргарита, я подумаю над твоим предложением. А что там с текстами? — А тексты я буду писать позже, но наброски у меня уже есть. Так сказать, проба пера. — С моими текстами… — А, точно, я же ради текстов тебе позвонила… Готовы твои тексты, чтоб их… да вместе с тобой… да долго и счастливо! — выражения, последовавшие далее, представляли большую ценность для авторов этимологического словаря русских ругательных выражений. — И что там? Много патриотических тем? А лирики? А чувств героев на перепутье? — Валер, мне проще сказать, чего там нет, — Рита устало выдохнула в трубку — былой азарт в голосе исчез, будто корова слизала. Снова молчание… — Так ты бы хотел попробовать себя в опере? — Я же говорю, что подумаю… — Ну и я подумаю: писать ли тебе тексты на новую «рыбу» или нет, — телефон обиженно звякнул и погас — разрядился. — Чего-чего? Срочно подъехать и тексты забрать? Выезжаю! — Валера заверещал в телефон, изображая крайнюю взволнованность. Валера в одно мгновение оделся и выскочил стрелой из студии, тихо радуясь, что удалось смыться по-английски. Миша взмахнул руками, не то всплёскивая ими от обиды, не то пытаясь поймать неуловимую русоволосую вермишель, просочившуюся в двери и оставившую на прощание лишь лёгкий флёр парфюма и мускуса.Миша в раздрае Я не понял сначала, а что, вообще, произошло. Лера ушёл так стремительно, что казалось, он просто телепортировался, исчез в никуда. Было и прошло, и оборвалось… Выскользнул, как песок сквозь пальцы. Валера убежал, ушёл, уехал, нет его здесь! Сижу и тупо смотрю на диван, на небольшую вмятинку в нём, оставленную Валериным филеем. Пальцы сами гладят ещё не успевшую остыть кожу, всё пытаясь нащупать хоть что-то, похожее на моего любимого вокалиста. Но нет… нет… нет. Он убежал по-английски, даже не обернувшись. Мне много не надо, да только б взгляд его волшебный и чарующий поймать. Но нет, и снова — нет. И сразу пусто и холодно мне стало: дрожь прокралась по спине, лизнула плечи. Накидываю покрывало, хранящее аромат кипеловского парфюма, но это ни капли не греет. Стены вдруг стали чужими: словно невидимый призрак отвратил их от меня. Чужой среди своих. Дурак, каких свет не видывал. Ведь я только что отпустил Валеру, так просто, а мог удержать, мог же! Хлебнул остывший чай, показавшийся «царской водкой», посмотрел по сторонам. Ничего, пустота и холод. Я столько не успел ему сказать… Да что ж я себя виню-то? Что я сделал не так? Всё дело не во мне, а в Лере. Это он, а не я убежал. Ему важнее тексты, которые никуда не убегут и спокойно могут полежать ещё денёк в тёплой квартирке Пушкиной. Ему неважны чувства, ему не нужен никто. Каракули стихов — это святое, а влюблённый в него фанат — да ерунда! — У него таких, как ты, миллион, — вспомнилась строчка из песни «Эпидемии», с которой «Ария» как-то играла году в 2008-м. С этим осознанием погасли радужные краски. Я теперь один, и что же будет? Подскажите, люди, ради Бога? Кто же жизнь мою теперь рассудит? И куда ведёт моя дорога… Метнул затуманенный взгляд в зеркало и похолодел ещё больше: не розовая круглощёкая моська там отражается, а пепельно-серая тоскливая рожа с проступившими скулами. И это чучело — ни кто иное, как я. Валера-Валера, что ты со мной сделал? Ты взял меня и просто обманул! Воспользовался, удовлетворил звериную похоть, прикинулся невинной ромашкой, а я… А я поверил, балбес. Недавно по «ящику» попал на передачу про доверчивых мужчин и женщин, которых обманывают альфонсы и клофелинщицы. Так вот посмеялся я над растяпами, не разглядевшими истинное лицо злодеев, поверившими красивым сказкам. А теперь сам в их роли. Но не деньги Валера отнял у меня, а душу, моё безбрежное сердце, преисполненное любовью к нему. Теперь душа пуста, что-то там про осколок льда было, не знающий боли. Чёрт побери, эти строки звучат в голове голосом Валеры. Прочь из моих мыслей, нет, останься. Блядь! Ой, я матом не ругаюсь! Козёл неблагодарный, бесчувственный упырь, самолюбивый извращенец, родной мой и нежнейший Валера. Мужчины не плачут, Миша, сотри слёзы, какого хрена предательская солёная влага прожгла мои глаза?! Ты ушёл прочь, осталась лишь бедная мечта. Уже несбыточная. Руки сами потянулись к мобильнику, набирая кипеловский номер. «Абонент не отвечает, потому что не хочет. И не надо оставлять свои сообщения…» Вот так?! Ну, Валерочка-холерочка! Вдоволь ты надо мною потешился, посмеялся, теперь мой черёд!
