Опавшие листья

Лето в Трансильвании начало неодолимо клониться к своему закату, наступил август, и ранним утром уже чувствовалось неумолимое холодное дыхание приближающейся осени. Дни еще были достаточно жаркими, чтобы окрестная ребятня бегала купаться на речку или в располагавшееся неподалеку от деревни озерцо, не боясь, что за ноги их утащит русалка, но ночи становились все длиннее и холоднее, а по утрам трава была усыпана сверкающими в лучах восходящего солнца бриллиантиками росы. Окно, всю ночь простоявшее открытым, впустило пропитанный сыростью холод в спальню Катрины, и в комнате сделалось так зябко, что, проснувшись, девушка первым делом бросилась затворять его. Когда она захлопывала набухшую от влаги деревянную раму, внимание Катрины привлекло странное шевеление во дворе. Слышались тревожно шепчущиеся голоса, кто-то громко отдавал команды, а в самом доме деревянные стены сотрясал надрывный женский плач. У входа стояла телега и двое парней, в одном из которых Катрина тут же узнала Янко, тащили что-то темное и тяжелое, похожее на мешок с картошкой. Но когда они осторожно водрузили свою ношу на ожидавшую телегу, Катрина с ужасом отпрянула от окна и закрыла себе рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Теперь, когда ничто не мешало обзору, она ясно увидела тело черноволосого юноши, безвольно распластавшееся на соломе устилавшей телегу. Катрина узнала в нем одного из вчерашних собеседников Янко, всего несколько часов назад этого мальчика можно было назвать первым красавцем на деревне с его угольными кудрями, правильными чертами лица и огромными выразительными глазами. Теперь же глаза закатились, и под ними залегли глубокие тени того цвета, что обычно окрашивает облака перед грозой, лицо исказила страшная гримаса, а кожа настолько лишилась всякого цвета, что казалась почти прозрачной. Катрина и раньше видела смерть, но в смерти этого молодого человека, еще не успевшего полноценно прочувствовать радости жизни, было что-то пугающее. Катрина подумала, что и она может однажды вот так лежать с лицом изуродованным смертью, и ей сделалось невыносимо страшно еще и оттого, что в отличие от этого несчастного юноши, ее никто не будет оплакивать. Иногда, когда она бывала особенно удручена, Катрина задумывалась над тем, кого ее смерть может по-настоящему тронуть. Выходило, что кроме старшего брата по отцу, ее существование мало кого заботило, а кое-кому и вовсе мешало. На ее похоронах, наверное, будут слышны не всхлипывания, а вздохи облегчения от того, что Господь наконец-то соизволил избавить всех от такой обузы, как Катрина Штайнер. Девушка не смогла долго рассматривать покойника, вскоре его накрыли пожелтевшей от времени простыней, и мужик, управлявший телегой, приготовился трогаться. Внезапно из трактира выскочила женщина и, заливаясь плачем, кинулась к мертвецу: - Мирчу! Мирчу, сынок! - запричитала она, забравшись в телегу и обхватив руками голову мертвого юноши. - Единственного сына у меня отняли, супостаты! Да будьте же вы трижды прокляты, окаянные! - с этими словами убитая горем мать потрясла кулаком в сторону голубевших в утреннем тумане горных вершин. Женщина продолжала еще что-то говорить, но телега покатилась прочь, унося с собой ее слова, которые теперь слышали лишь вечно угрюмые деревья, да безучастный ко всему возница. Катрина захлопнула окно, оделась, сетуя на то, что они не взяли с собой из Вены служанку, и все приходится делать самой, и сбежала на первый этаж, надеясь выведать у Янко, что же собственно случилось. Она почти сразу заприметила его курчавую белокурую голову, склоненную над чаркой с вином. Увидев хозяйку, юноша выпрямился и попытался незаметно вытереть глаза тыльной стороной руки, но этот жест не укрылся от внимания Катрины. Девушка подсела к нему и накрыла ладонью его руку, забыв в желании утешить бедного юношу о приличиях и разнице в их социальном положении. - Янко, что случилось? Я видела... - девушка не договорила, уже много лет разговоры о смерти давались ей с трудом, и она не любила вслух произносить это слово. - Это они... - прошептал парень, и слезы вновь фонтаном брызнули из его глаз. - Кто? - переспросила Катрина. - Вампиры, - всхлипнул Янко. - Я говорил ему заночевать здесь, но он уперся и ушел, только посмеялся надо мной, а теперь, теперь он никогда уже не улыбнется. Мало им того горя, что они уже причинили этой зимой! - Почему ты так думаешь? - продолжала расспросы Катрина тоном заправского жандарма. В своем любопытстве она забыла даже о горе несчастного кучера. - Ну как же... - договорить юноша не успел. - Ах, какая во истину чудесная была ночь! - разнесся по трактиру громогласный рев фрау Штайнер. - Сначала такая прекрасная ванная, а потом я спала, как сурок. И чего только этот глупый мальчишка отговаривал нас ночевать здесь? Китти, что ты болтаешь с кучером? Иди сюда, закажи же нам завтрак! Катрина скорчила недовольную гримасу, но когда она повернулась к тетке, ее лицо, как солнце в жаркий летний день, озаряла широкая белозубая улыбка без тени тщательно скрываемого недовольства и презрения. Как можно было назвать чудесной ту ночь, что унесла с собой жизнь невинного человека? Как можно было быть столь слепой и эгоистичной? Катрину переполняла злоба, но она не смела открыто демонстрировать ее, хотя и была уже на пределе. Еще долгих три с половиной года оставалось ждать до совершеннолетия и, следовательно, освобождения от Штайнеров, но тогда уж она выскажет им все, что накопилось в ее душе, и пусть только попробуют не выслушать ее. Завтрак подали не быстро, и он, к неудовольствию Катрины, все так же был насквозь пропитан чесноком. Существовали на самом деле эти вампиры или нет, но они за последние два дня успели порядком досадить девушке. Катрине ужасно хотелось есть, ведь вечером у нее в желудке побывал лишь стакан кислого вина и кусок хлеба. Девушка подозвала к себе хозяйку и крайне настойчиво попросила ее приготовить омлет без чеснока. За это она удостоилась лишь удивленного взгляда и пожатия плеч, но просьба ее была вскоре исполнена, и Катрина с радостью набросилась на еду. Выехали Штайнеры около полудня, ибо фрау Штайнер просидела за столом больше двух часов, разглядывая немногочисленных работников трактира и словно ища кого-то. В дороге все молчали: Йоханн и Антон, не привыкшие вставать раньше полудня, спали, Готлиб Штайнер уткнулся в книгу, а его жена блаженно улыбалась, погруженная в свои мысли. Катрина отвернулась к окну и рассматривала проплывающий мимо пейзаж в надежде увидеть якобы вампирский замок, о котором рассказывал вчера Янко. Вскоре ее ожидание было вознаграждено, и на излучине дороги ее взору открылись возвышающиеся над верхушками деревьев шпили древнего замка. Катрина поежилась, словно бы ее накрыл порыв холодного ветра, хотя погода стояла довольно теплая. Сам замок было не рассмотреть за густым лесом, только почерневшие от времени мрачные величественные башни представали пред очами случайных путешественников. На фоне светло-голубого неба они смотрелись грозно и пугающе, замок стоял в тени горных хребтов, словно над ним вечно властвовала ночь и даже, когда солнце поднялось высоко над горизонтом, она не пускала дневное светило в свое царство холодных теней. Все время, что древняя обитель оставалась в поле зрения Катрины, путешественница не могла оторвать от нее глаз, словно неведомая сила опутала ее тело веревками и не давала повернуть голову. Девушка пыталась со своего места пронизать взглядом густо разросшиеся деревья и узреть, что же на самом деле творится в этом обиталище тьмы, коим считали замок местные жители, но каменная твердыня оставалась такой же безмолвной и загадочной. Катрине захотелось подробнее узнать историю замка и семьи, что там жила, но она не имела понятия, кого можно об этом спросить, чтобы снова не натолкнуться на сказки о вампирах. В вампиров, истории о которых в различных вариациях рассказывались во всей восточной части империи, она не верила, но была уверена, что с таинственным графом связана какая-то страшная история, которая породила среди местных крестьян мифы об упырях, но у которой имеется вполне логичное объяснение. Старый замок и его обитатели настолько захватили воображение Катрины, что она продолжала размышлять о них еще долго после того, как густой лес поглотил последнюю башню и укрыл ее своими ветвями, охраняя замковые тайны от посторонних глаз. Вскоре утомленные долгой дорогой путники прибыли в пункт своего назначения: имение барона фон Калленберга. Большой дом, у парадных дверей которого остановилась карета, представлял собой трехэтажное строение из светлого камня, столь пресыщенное белоснежными колоннами, скульптурами, стилизованными под античность, рельефами и орнаментами на мифологические мотивы, а также прочими украшательствами, свойственными расцвету барокко, что глаза уставали от длительного разглядывания. В нем почти ничего не осталось от оригинальной постройки конца XIV века, которая, судя по рассказам, некогда занимала место теперешнего дома, но была по каким-то причинам разрушена. Здание, представшее сейчас взору Штайнеров, явно было возведено на три столетия позже своего предшественника и больше не перестраивалось, ибо род фон Калленбергов издавна славился своей слабостью к цвету и свету, пышности и вульгарности, коим монументальный и готичный стиль средних веков никак не отвечал. Несмотря на то, что дом был достаточно молод в сравнении с виденным Катриной по пути замком, в нем уже невооруженным глазом можно было разглядеть признаки медленного угасания и разрушения. Металлическая решетка кое-где заржавела и покрылась налетом, на посеревших от времени колоннах и барельефах виднелись следы плесени, а краска начинала трескаться и облупляться. Дом напоминал стареющего Аполлона, который неминуемо утрачивал свою былую красоту, но отказывался признаться в этом и продолжал смотреть на остальных столь же величаво и самоуверенно. На крыльце дома гостей ожидал молодой человек. Руки его были сцеплены в замок, он сутулился и улыбался нервно, но в то же время слащаво. Едва фрау Штайнер спустила толстую, похожую на колбасу затянутую в чулок, ногу на гравий подъездной дороги, как он бросился к карете, чересчур радостно восклицая на ходу: - Добро пожаловать, господа! Чрезвычайно рад вашему приезду! Когда фрау Штайнер все же выкатилась из кареты, за ней последовал ее муж и оба отпрыска, нывшие последние полчаса, что у них сил нет сидеть на месте, и, наконец, последней появилась Катрина. Ее тонкая аристократическая рука в коричневой дорожной перчатке взметнулась ко лбу, чтобы поправить выбившиеся из прически пшеничные волосы, она смерила встречавшего их молодого человека недовольным взглядом синих глаз и, приняв его за одного из слуг барона, она удостоила его лишь вымученной улыбкой, в то время как оба Штайнера жали ему руки, благодаря за "столь милый прием". Однако тут же выяснилось, что девушка существенно ошиблась насчет его происхождения и статуса. - Роберт Хубберт, - представился он, по очереди кланяясь выстроившимся перед ним гостям. - Племянник Его Светлости. Племянник покойной жены Его Светлости, если быть точнее, - добавил он, и лицо фрау Штайнер, застывшее было в маске ужаса, будто ей сказали, что ей осталось жить не больше недели, разгладилось и вновь приобрело довольное выражение. А Катрина задалась вопросом, о какой именно жене идет речь, ведь после смерти ее бабки Его Светлость вступал в брак еще три раза и успешно пережил всех жен. Герр Хубберт подозвал лакея, чтобы тот помог уставшим путникам с вещами и показал приготовленные для них комнаты. Особливо он суетился вокруг Катрины, спрашивая не слишком ли милая фройляйн утомилась с дороги и умоляя тут же позвать его, если ей что-нибудь понадобиться. Недовольная его навязчивостью девушка поспешила укрыться за дверью своей новой спальни. Служанка по имени Беттина - курносая девчушка шестнадцати лет, которая теперь должна была стать ее камеристкой, помогла Катрине разложить вещи и переодеться. Девушка была рада вновь оказаться в приличных условиях после череды гостиниц, поездов, карет и постоялых дворов, тем более, здесь она не была больше на положении бедной родственницы Штайнеров, здесь она была внучкой барона, вторым человеком в доме и первой женщиной, хозяйкой, которой отводилось соответствующее место за столом и в домашней иерархии. Оставшись одна, Катрина получила возможность оценить обстановку комнаты, в которой очутилась. Как и фасад, интерьеры родового гнезда фон Калленбергов пестрели роскошью барокко. Обилие лепнины и золотого цвета утомляло взгляд, цвета были слишком яркими, и у Катрины - практичной дочери военного офицера - от всего этого кружилась голова. Не только своей броскостью была эта комната схожа со всем остальным домом: и в ней тоже поселилось запустение. Уже долгие годы здесь никто не жил, и хотя помещение было хорошо подготовлено к приезду гостей, в бархатных складках полога и портьер притаилась пыль, дорогое дерево болело пятнами и протертостями, а высоко, под самым потолком, свил паутину паук, которого, к его удаче, не заметили чистившие комнату слуги. Как следует оглядевшись, Катрина пришла к выводу, что ее новый дом ей скорее нравится, но она все же предпочла бы более умеренную обстановку. Однако ее, безусловно, покорила огромная кровать с пологом, в которой такая маленькая девушка, как она, могла легко потеряться, и премилый столик красного дерева с множеством ящичков, за которым она уже видела себя пишущей длинные письма друзьям в Вену. Ее мечты прервал звук гонга, созывающий обитателей дома на обед. Есть Катрине не хотелось, но оставаться в своих покоях ей показалось неприличным, к тому же она надеялась, наконец, встретиться с бароном, которого видела в последний раз в пять лет, когда он гостил в доме ее родителей. За столом девушку ждало разочарование: герр Хубберт объявил, что Его Светлость нездоровы и будут готовы принять дорогих гостей вечером, затем он, как полагается, произнес молитву, чем немало шокировал Катрину и ее родственников, ибо последние перед обедом благословляли разве что глупого клиента, которого хитрому герру Штайнеру удалось обвести вокруг пальца и получить солидный куш. Катрина, проигнорировав воззвание к Богу, которое показалось ей фальшивым и не вызвало ничего, кроме раздражения, почти не ела, для вида она ковыряла вилкой в бараньем рагу, исподтишка рассматривая герра Хубберта. Если бы Катрина встретила его в толпе, она никогда бы его не заметила, настолько блеклым он был, не зря она приняла его за слугу, он был ничем не лучше, обычный приживала у богатого родственника, надеющийся на порцию наследства. Одетый скромно, он подчеркивал свое более низкое положение по отношению к барону: серый костюм-тройка, рубашка посеревшая от старости, даже кожа приобрела серый оттенок от бесконечного сидения дома со стариком, а цвет волос был настолько невнятным, что его невозможно было ни с чем сравнить, разве что с цветом пыли. В одном из модных романов герра Хубберта обозвали бы мышью, но Катрина не хотела сравнивать этого человека с милым сереньким созданием, а до звания крысы тот пока явно не дотягивал, не хватало ему крысиной хитрости и ума. Всем своим видом он напоминал Катрине уличного городского голубя, клянчившего еду у прохожих и ничем не выделявшегося среди своих собратьев. После обеда герр Хубберт пригласил семейство Штайнеров на экскурсию по дому, но фрау Штайнер заявила, что ужасно устала и желает отдохнуть, а ее муж и дети покорно последовали за ней. Катрина, хотя ей и было интересно осмотреть место, где она родилась и прожила первые полгода своей жизни, и о котором ничего не помнила, кроме акварели в комнате ее матери, была вынуждена отказаться от столь любезного предложения герра Хубберта, не желая оставаться с ним наедине. Он, тем не менее, изъявил желание проводить ее до дверей ее спальни, чтобы она не заплутала в запутанных коридорах господского дома. Тот факт, что Катрина каким-то образом нашла дорогу до столовой всего час назад, по всей видимости, остался для него незамеченным. Девушке пришлось согласиться из вежливости, но проводить каждый день в его обществе ей вовсе не улыбалось. Всю дорогу до ее комнаты он болтал какую-то несусветную чушь и еще с полминуты продолжал болтать, после того как дверь девичьей спальни с нервным стуком захлопнулась перед его носом. Остаток дня Катрина провела сидя за книгой в кресле у окна. Она покинула свои покои, только отправившись на ужин в надежде встретить там барона, но старик, по словам герра Хубберта, любезно отодвигавшего для Катрины стул, был слишком слаб и просил простить его. Ужин больше не представлял для девушки интерес, и она, поклевав немного салата, удалилась, бормоча извинения. Если так будет продолжаться и дальше, время, проведенное в Трансильвании, обещало стать для нее наискучнейшим. Катрина допоздна засиделась за чтением и, когда дом почти полностью погрузился в сон, ей вдруг сильно захотелось есть, что не удивительно, ведь в обед и ужин она почти ничего не отправила в рот. Девушке пришлось оставить безопасность и уют своей спальни и отправиться на поиски кухни, чтобы, памятуя о детских привычках, что-нибудь оттуда стащить. Будить слуг ей не хотелось, и она предприняла эту вылазку сама. Пробираясь мимо гостиной, Катрина услышала голоса дяди с теткой и, хотя родители воспитывали ее хорошей и послушной девочкой, не могла не остановиться, чтобы послушать, о чем они говорят. - Видел этого дурака Хубберта? - вопрошала фрау Штайнер. - Все крутится вокруг Китти. - Зря старается, - пожал плечами ее муж, которому подобные разговоры были не интересны. - Она его и взглядом не удостоила, к тому же он ей не ровня. - Тем не менее, он может нам помочь, - задумчиво протянула фрау Штайнер. - Этот дурак? - Готлиб Штайнер не скрывал своего удивления. - Мы можем пообещать отдать ему в жены Китти, а он в замен поделится с нами наследством, да и поможет удержаться в доме. - Забыла, нам не выгодно, чтобы девчонка выходила замуж, иначе мы потеряем все права. - Я же сказала, пообещаем, а не женим, - возмутилась почтенная фрау. - А как быть с той неприятной историей в пансионе? - осведомился герр Штайнер. - Рано или поздно он узнает. - Это я беру на себя, - его жена так надулась от удовольствия, что готова была превратиться в воздушный шар и взлететь. К великому для нее сожалению, почтенная фрау была крайне поглощена триумфом своей гениальной идеи и не расслышала скрежет сжатых с силой зубов и жалостливый скрип дверной ручки, крепко стиснутой в аккуратном женском кулачке.