Опавшие листья

Утро за окном было по-осеннему серым, густые облака низко висели над землей, казалось, август в тот день решил показать трансильванцам, что он больше дружен с осенью, нежели с летом. С ночи зарядил мелкий назойливый дождь, из окна больше похожий на густой туман. Не было видно ни раскинувшегося перед домом яблоневого сада, ни кованых ворот, а подъездная аллея будто бы проваливалась в никуда, исчезая в белой пелене дождя. Катрина сидела перед зеркалом в своей спальне, но ее грустный взгляд был устремлен в окно, а не на собственное отражение. Беттина сооружала на ее голове замысловатую по провинциальным меркам прическу и выслушивала жалобы хозяйки на то, что сегодня невозможно будет отправиться на прогулку и придется весь день скучать дома. Служанка на это лишь пожимала плечами и сочувствующе кивала, ей-то скучать было некогда, урвать бы часок, чтобы прикорнуть на топчане в людской. Катрина только пару дней назад набрела в лесу неподалеку от имения на одно прекрасное место, в которое тут же влюбилась без памяти. Это была небольшая, но уютная поляна у неглубокого лесного озера. Под разросшимся платаном примостилась старая, рассохшаяся скамейка, а в ясные дни солнечные лучи проникали глубоко в водную гладь, и можно было разглядеть покрытое илом дно, словно через окно заглядывая в совершенно иной, завораживающий подводный мир. На следующий же день Катрина вернулась в это место с книгой. Постелив на скамейку шаль, она удобно устроилась там, не испугавшись жалобного скрипа старого дерева. Наслаждаясь уединением, девушка провела в этом месте несколько безмятежных часов, читая или наблюдая за качающимся от ветра камышом и скользящими по озерной глади водомерками. Будь она все еще ребенком, обязательно бы сделала эту волшебную поляну своим излюбленным местом для игр и превратила в настоящий королевский дворец, где сама бы безгранично властвовала. Закончив с туалетом, Катрина поблагодарила камеристку и отправилась завтракать, она специально решила спуститься попозже, чтобы не застать в столовой Хубберта, ибо из господ только они двое поднимались так рано. Однако уже у самых дверей до ушей девушки донесся тихий голос ее чересчур назойливого ухажера. Катрина думала было развернуться, но голодный желудок не одобрил этого решения, недовольно забурчав, и девушка вошла в столовую. Помимо Голубя, как она про себя стала называть Хубберта, в столовой находился седой сгорбленный старик, одетый в давно устаревший, сильно потертый военный мундир. По всей видимости, это и был сам барон фон Калленберг, которого Катрина жаждала увидеть с самого первого дня своего пребывания здесь. Старик сидел в коляске, ноги его были накрыты шерстяным клетчатым пледом, а под спину подложена подушка и, тем не менее, от него исходило внутреннее величие, будто внутри он был столь же прям и горяч, как и в свои двадцать лет. Девушка замерла у дверей, и когда барон повернулся на произведенный ей шум, присела в изящном книксене, почтительно склонив голову. - Это, должно быть, та самая внучка, - прокаркал старик. - Фройляйн Штайнер, Ваша Светлость, - учтиво напомнил Хубберт. - Подойди, дитя, - попросил барон, не обращая внимания на замечание племянника. Тот лишь поджал губы так, что те побелели, и крепче ухватился за вилку. Катрина приблизилась и села рядом, чтобы дед не задирал голову, разговаривая с ней. От барона разило табаком, а мундир при ближайшем рассмотрении оказался не просто старым, а древним, с кое-как сделанными заплатами. - Шульц, - резко окликнул барон лакея. - Завтрак для фройляйн! Повернувшись к внучке, он принялся разглядывать ее, а она так и не решилась поднять на него глаз, пока он не взял ее за подбородок костлявой, но необычайно сильной рукой, и не заставил посмотреть ему в лицо. Несмотря на возраст, у барона была крепкая хватка, и Катрина не осмелилась сопротивляться хозяину этого дома. Юные бирюзовые очи встретились со старческими водянистыми глазами, окруженными сеточкой морщин. Дед, несмотря на внешнюю грубость, доброжелательно улыбался беззубым ртом, и Катрина немного успокоилась. - На мать свою похожа, - резюмировал барон, осмотрев внучку с ног до головы. - Только волосы светлее, у тебя они, как луна бледно-желтые, а у той словно солнечные лучики в разные стороны разлетались, коли туго их не завяжет. Шабутная девка была, она бы уж точно так смирно не сидела. Старик с горечью вздохнул, но тут же будто бы невзначай отвлекся на лакея, который расставлял перед девушкой блюда с завтраком. Потом взгляд его упал на Хубберта, что сидел напротив и сосредоточено дожевывал ломоть бекона, и барон недовольно скривился: - Иди, Роберт, - произнес он сухо, будто бы разговаривал со слугой. - Делом займись, мне, если что, внучка подсобит. Хубберт, ничем не выдав своего недовольства, почтительно поклонился дяде и покинул столовую. - Нравится он тебе? - осведомился барон, когда стук каблуков племянника смолк за дверью. - Он образован, - ответила Катрина отстраненно. - И, кажется, привязан к этому дому и к вам. - Мне можешь не врать, - вздохнул дед. - Я тебе не враг, вижу, ты его невзлюбила, волком на него смотришь. А этот проходимец только и жаждет, что заполучить этот дом в полноправное владение. И раз уж по закону дом и состояние достанутся тебе, он сделает все, чтобы ты стала его женой, я этого нахлебника насквозь вижу. Но ничего, мы тебе получше жениха найдем. Соседи здесь есть достойные. Знаешь что, - барона все больше захватывала идея выдать внучку замуж. - Я устрою бал в твою честь. Давно не было в этом доме балов! В первый день осени! Что скажешь, а? - Я буду вам очень признательна, - девушка сдержанно улыбнулась. Катрина не любила светские сборища, но перспектива разбавить унылое общество жадных Штайнеров и назойливого Хубберта не могла не радовать ее, поэтому она с энтузиазмом согласилась. Возможно, на балу ей удастся познакомиться с молодыми людьми и девушками ее возраста и интересов, а может и найти новых друзей. - Вот и славно, - потирал руки дед. - Мать твоя в этом возрасте любила балы, такая вертихвостка была, ни одного танца не просиживала. Это все пока папаша твой Штайнер ее не сгубил. Катрина ничего не ответила, ее отец был настолько далек от идеала, как звезды в небе от Земли, но она не хотела бы слышать оскорбления в адрес человека, что дал ей жизнь, тем более она не так хорошо его знала, чтобы иметь возможность не предвзято судить о нем. Мать никогда не отзывалась об отце плохо, во всяком случае, при Катрине, Штайнеры же считали его странным, но их мнение не имело для девушки ровным счетом никакого значения. - Ты что, воды в рот набрала? Не будешь папашу своего защищать? Ты его вообще-то помнишь? Катрина продолжала молчать. Ей было неуютно обсуждать отца с этим почти незнакомым ей человеком, хоть тот и приходился ей родным дедом. Девушка едва помнила барона, когда он в последний раз приезжал к ним в Вену, но сейчас старик начинал ей нравиться хотя бы за то, что был с ней честен и открыт, чувствовал и разделял ее неприязнь к Хубберту и готов был защитить внучку от охотника за приданым. - Ну что ж, - покачал головой барон. - Изволишь молчать, так молчи. Меня ты верно и совсем не помнишь? - Отчего же, я помню, что вы бывали у нас, когда я была совсем еще маленькой, а потом перестали приезжать. Мама никогда не говорила про вас ничего дурного, и я узнала о причинах вашего... разрыва... много позже. Но она очень грустила, у нее в комнате висела акварель с изображением этого дома и ваш портрет в уланском мундире, у вас там еще огромные усы. Старик заулыбался, но глаза его увлажнились. - Да, я приезжал, - сказал он задумчиво. - Последний раз я уговаривал ее вернуться под родную крышу. Но она не хотела оставлять мужа. Вот я и вспылил. Да что там было оставлять! - воскликнул он с чувством. - Штайнер любил войну больше любой женщины, все мотался по фронтам, а потом так и не выпутался из крепких объятий Афины. Сколько тебе было, когда он погиб? - Восемь, - Катрина не хотела вспоминать об этом, о том, как принесли телеграмму, о том как мама плакала, заперевшись у себя в комнате, а сама она никак не могла понять, в чем дело. Дальше следовали лишь слезы, похороны, все кругом словно бы было залито черным цветом, тонуло в нем, и скорбные лица сослуживцев отца и потерянный среди всех этих взрослых брат, убитый горем не меньше, чем внезапно овдовевшая фрау Штайнер. - Но и тогда твоя мать не вернулась, гордая была. Она и замуж вышла из гордости, и чтобы мне насолить. Любили бы они друг друга, никогда бы не прожили столько времени порознь, изыскали бы способ. А так я даже попрощаться с дочерью не успел. Проклятый Штайнер! Дед зло сжал кулак и погрозил им пустоте, будто видел перед собой провинившегося зятя, чье тело давно уже лежало в далекой могиле. Катрина никак не могла понять, как женщина, которая не любила своего мужа, так убивалась после его смерти и надела траур, который ей так и не суждено было снять. Катрина не проронила ни слова, ей было больно думать о том времени, когда мать болела и медленно угасала на глазах еще не повзрослевшей, напуганной дочери, вспоминать день похорон, когда также, как и сегодня шел дождь, и, наконец, хуже всего было вспоминать о том, как нахлынуло на нее чувство одиночества и ненужности, будто никто ее не любит в этом мире и уже никогда не полюбит. Это чувство до сих пор не покидало ее. И теперь ей подумалось, что дед ощущает то же самое, лишившись по собственному упрямству единственной дочери, на старости лет он превратился в одинокого старика, окруженного охотниками за наследством. Катрине стало жаль барона, ей захотелось обнять его, единственного ее родственника, кроме сводного брата, который сейчас изучал юриспруденцию в Германии. Но Катрина не решилась проявить чувства, не зная, уместно ли это и насколько будет принято дедом, поэтому она лишь сидела и молча смотрела в окно, ожидая, пока старик поборет приступ слабости. Барон, как настоящий аристократ, привыкший подавлять свои эмоции, пришел в себя довольно быстро. Он предложил внучке провести ее по дому, если она окажет ему любезность и повезет его коляску. Катрина с радостью согласилась, ибо за те несколько дней, что ей довелось прожить в имении, она хорошо успела изучить окрестности, а экскурсии по дому старалась избегать, потому что единственно возможным сопровождающим был герр Хубберт. Катрина катила перед собой коляску с дедом, а старик увлеченно болтал, иногда останавливая внучку, чтобы обратить ее внимание на что-то интересное. Старый барон любил свой дом и бережно хранил его историю, как и историю рода. Оказалось, что тот старый особняк готической постройки, который стоял здесь до сегодняшнего барочного великолепия на самом деле сгорел дотла. Тогдашний барон не стал восстанавливать уничтоженную постройку, приказал сравнять остов с землей и влез в огромные долги, чтобы отстроиться заново. По его векселям платили еще несколько поколений потомков. Сейчас, в отличие от прежних славных времен, когда дом был полон родни и гостей, открыты были лишь немногие комнаты. Большинство же помещений было наглухо заперто, мебель убрана в чехлы и покрыта толстым слоем пыли. Глядя на все это, Катрине вдруг захотелось вдохнуть в это здание с многовековой историей новую жизнь, ибо сейчас оно находилось уже одной ногой в могиле. И первым шагом к триумфальному возвращению к жизни мог бы стать задуманный бароном бал, на который наверняка будет приглашен весь свет ближайшей округи. Сейчас же дом будто бы угасал вместе с семьей, что когда-то возвела его. Род Калленбергов часто сталкивался с разными испытаниями, но ни одно из них не смогло оборвать его, однако теперь, когда не станет старого барона, в Трансильвании не останется больше Калленбергов. Сыновей ни одна из жен барону так и не родила, а единственная внучка носила чужую, ненавистную для старика фамилию. Пройдя по коридору второго этажа, дед с внучкой оказались в портретной галерее. Катрина еще не добиралась сюда, так как ее спальня находилась в другом крыле. Девушка была поражена увиденным и замерла у входа, с благоговением оглядывая стены, увешанные портретами ее предков. Всю северную стену занимало изображение огромного, ветвистого генеалогического дерева фон Калленбергов. Катрина, отвлекшись от портретов, подошла ближе к нему, чтобы лучше рассмотреть. От толстого ствола тянулись вверх мощные ветви, но все они, чем выше забирались, тем становились тоньше и со временем исчезали совсем. Только одна веточка доросла выше всех остальных, почти до самого потолка но и она истончилась и вот-вот готова была сломаться. - Если встать на лестницу и посмотреть внимательнее, - донесся сзади каркающий голос барона. - То там ты сможешь найти и себя. - И я там есть? - удивилась Катрина. - Но у меня другая фамилия... - В тебе течет наша кровь, - ласково пояснил барон. - И когда у тебя появятся дети, я надеюсь, ты напишешь там их имена, как твое когда-то написал я. Катрина обернулась к деду и улыбнулась ему, а потом снова вперила взгляд вверх, к самому последнему маленькому листочку. Ее дети могут продолжить и укрепить это дерево, ведь в них будет течь кровь древнего рода. Но будут ли у нее дети? А если ей предначертано умереть старой девой? Тогда и этот маленький листочек пожелтеет и пожухнет, так и не став началом новой поросли, когда-нибудь он оторвется от ветки и упадет вместе с другими, где им предстоит сгнить в земле, а дереву, что они когда-то украшали засохнуть. - Подойди, - позвал старик и Катрина повиновалась. Барон стоял рядом с портретом ее матери, девушка сразу узнала ее, хотя почти и не помнила мать такой молодой и свежей. На картине была пышущая здоровьем молодая румяная девушка, которая еще не ведала в своей жизни трудностей. Катрина коснулась своих бледных щек и даже немного позавидовала этой девушке на портрете. Ей бы тоже хотелось быть столь беззаботной и счастливой, но румянец можно вернуть за счет хорошего питания и прогулок, а вот детского блеска серьезному взгляду взрослой женщины уже не возвратить. Рядом висел портрет барона в уланской форме, уменьшенная копия которого хранилась в доме Штайнеров в Вене. От него Катрина перешла к портрету его матери, своей прабабки и так двигалась дальше, всматриваясь в каждое лицо и придумывая, какая у каждого из них была история. Иногда она спрашивала деда, и он рассказывал ей, как жил тот или иной предок, но чем дальше она углублялась, тем меньше дед мог поведать ей, и тогда девушка давала волю фантазии. Вот эти двое любили друг друга и были очень счастливы, а вот этого женили на деньгах и любил он лишь охоту, а вот эта... Вниманием Катрины всецело завладел портрет молодой девушки очень похожей на ее мать, такой же солнечной, из голубых глаз ее лился мягкий добрый свет и, казалось, если подойдешь к картине, когда тебе плохо, то обязательно станет легче, таким успокаивающим был взгляд загадочной девушки. Катрина спросила деда, знает ли он ее, но тот лишь отрицательно покачал головой. На раме не было таблички с именем, как у остальных, а подпись художника была едва различима в углу картины. Судя по внешности, это была дочь одного из баронов, которая потом вышла замуж и покинула отцовский дом. Катрина решила позже обязательно найти ее на генеалогическом дереве и попробовать узнать, что сталось с обладательницей столь добрых глаз. Она попыталась придумать историю и для этой девушки, но Катрине почему-то показалось, что эта история должна быть грустной. Девушка не могла понять, отчего у нее возникло такое чувство, но тем не менее, в ней поселилась странная уверенность в печальной судьбе героини портрета. Оторвавшись, наконец, от заворожившей ее картины, она снова продолжила осмотр, пока дед, уставший от ожидания, не позвал ее идти дальше. - На обратном пути зайдем на кухню, обрадуем фрау Фишер, что за три недели ей придется подготовиться к балу, - довольно улыбнулся старик, и Катрина покатила его прочь из зала.