Опавшие листья

Трансильвания, 1588 год - Ах ты, паршивец! А ну стой! - кричал запыхавшийся садовник улепетывающему наутек мальчишке, но проворный чертенок оказался недосягаем для тучного старика. Рассерженный слуга остановился на границе яблоневого сада и, грозно потрясая палкой, пригрозил: - Ну, берегись у меня, плут! Поймаю, поколочу! А мальчик тем временем выскочил через одну ему известную дырку в заборе и припустил к опушке леса, где его ожидали менее смелые товарищи. Приближался к ним он уже не бегом, а вальяжным шагом, всем своим видом показывая, что он ничуть не испугался старика садовника, и все предприятие далось ему с легкостью. - Ну что, Томаш? - спросил один из мальчишек, выступая вперед. - А вот что! - голубые глаза юного проказника радостно засверкали и он принялся вываливать из карманов ворованные яблоки. - И чего вы, дураки, испугались? Мальчишки, которые еще утром дразнили его, теперь взирали на него если не с благоговением, то с уважением. И все потому, что никто из них не решился лезть в сад барона фон Каллерберга, а младший хозяйский сын, служивший постоянным предметом насмешек не только среди дворовой ребятни, но и у собственных старших братьев, решился и, больше того, с успехом выполнил план. Томаш гордо тряхнул черными кудрями и повелел всем садиться в телегу, чтобы отправиться домой, пока никого из них не хватились родители. Товарищи его распрощались с ним в деревне, и до родительского замка Томаш ехал один. Прибыв, мальчик отдал лошадь и телегу конюху, а сам заспешил к черному входу, через главный он войти не решился, чтобы не приметили, что он - сын графа фон Кролока - носит крестьянскую одежду, вместо пошитых для него в Вене камзолов из лучшей ткани. Когда Томаш пробирался через кухню, его перехватила старушка няня. - Опять проказничать изволите, Ваша Милость! - запричитала она. - Благодарение Богу, никто вас не хватился. А ну-ка идемте скорее умываться, в зеркало бы на себя посмотрели, какой вы чумазый. Мальчик покорно дал себя увести. Хотя его уже год, как забрали из-под опеки бабушки Ванды, как дети фон Кролоков называли свою нянюшку, и передали на попечение гувернера, Томаш всей душой любил старушку за ее доброту. Пусть она и отчитывала барского сына за его проказы, но никогда не доносила на него отцу, ибо знала, что граф строг в воспитании мальчиков, и Томашу не избежать розог. Бабушка Ванда добела отмыла его в теплой ванне, в воду она добавляла какой-то отвар, от которого волосы делались мягкими и немного пушились, одела непоседливого ребенка в чистую сорочку и уложила спать. Когда Томаш, утомленный дневными приключениями, проваливался в сон, к нему в комнату зашла мать. Графиня присела на краешек кровати и, наклонившись к сыну, поцеловала его в лоб. Мальчик притворялся спящим, но не смог сдержать блаженной улыбки, и был раскрыт. Графиня нежно улыбнулась ребенку и тихо прошептала: - Доброй ночи, сынок, - ее голос всегда кроткий и ласковый, мягким бальзамом лился на душу ребенка. - Доброй ночи, матушка, - сонно пробурчал Томаш. - Ты больше не плакал сегодня? - Нет, матушка. Я вообще больше никогда не буду плакать, - пока он говорил, слезы были готовы сорваться с его глаз, но он зажмурился и сдержал предательские соленые капли, поклявшись, что его больше никто не посмеет назвать слабым или похожим на девочку. Все дело было в том, что прошлым утром графиня фон Кролок, войдя в малую гостиную с книгой, услыхала тихие всхлипы, и никак не могла определить, откуда они доносились, пока не обнаружила под креслом своего младшего сына. Он лежал на животе, положив лицо на руки, и заходился такими рыданиями, которые бывают лишь у обиженного ребенка, когда ему кажется, что произошло самое ужасное в его жизни несчастье. Графиня тут же бросила книгу и, вытащив сына из-под кресла, повела к себе в будуар. Томаш, хотя и был самым младшим, был любимым ее ребенком, потому что больше всех тянулся к матери и больше других детей был на нее похож, он единственный унаследовал ее черные, как августовская ночь, волосы и яркие голубые глаза. Он был самым ранимым из всех ее сыновей, и только он мог вот так расплакаться в свои восемь лет, чем вызывал гнев отца, считавшего такое поведение недостойным графского сына и мужчины. Поэтому, чтобы ребенок не попался на глаза мужу, она скорее поспешила увести его к себе. Еще с полчаса мальчик молча всхлипывал, зарывшись носом в материнский подол, но потом, наконец, затих и дал ей умыть себе лицо и расчесать спутавшиеся локоны. Мать усадила Томаша на свою постель и велела служанке принести ему из погреба яблочного повидла. К концу лета запасы этого лакомства, как и других варений и солений, иссякали, а новых еще не успели заготовить, и последние горшочки разрешалось открывать только по особым случаям. А слезы младшего сына были для графини фон Кролок именно таким поводом. Попробовав своего любимого повидла, мальчик немного повеселел, и мать наконец-то решилась расспросить его: - Что случилось, мой маленький? - Отец не любит меня, - Томаш посмотрел на мать таким серьезным, взрослым взглядом, что та невольно вздрогнула и на мгновение отвела глаза. Графиня вздохнула, и ее тонкая аристократическая рука с длинными красивыми пальцами вновь коснулась черных прядей сына. Всем в замке было известно, что граф фон Кролок не любил своего младшего ребенка, отдавая предпочтение двум старшим сыновьям, а дочери для него и вовсе не существовали и были полностью предоставлены матери и нянькам. Сам Томаш предпочел бы быть на положении сестер, но отец никак не мог оставить его в покое, всячески выказывая мальчику свое недовольство и неприязнь. - Ну что ты, Томаш, - в который раз принялась врать графиня фон Кролок, отчего ей самой уже давно делалось тошно. – Папа любит тебя. - Нет, - мальчик грустно опустил голову. – Он любит Генриха и Кристофа, если бы он любил меня, он бы не согласился отправить меня к ужасным монахам. - Кто тебе это сказал? – графиня удивленно вскинула брови. - Я сам слышал. Отец сидел с бароном фон Калленбергом в малой гостиной и снова жаловался на меня. Барон сказал, что нужно отправить меня в монастырь, чтобы я не позорил родовое имя. А отец сказал, что обязательно так и сделает. Графиня не нашлась, что ответить сыну. Она не раз повторяла мужу, что нужно быть мягче с этим замкнутым в себе, мечтательным ребенком, но тот лишь отмахивался, объясняя, что хочет вырастить из мальчика настоящего мужчину. Однако сегодня графа ждал серьезный разговор, и графиня не собиралась сдаваться. Мальчик же об этом не знал, он не желал ничьей помощи и заступничества. Проливая слезы на материнский подол, он твердо решил, что теперь он станет таким, каким хочет отец, он не даст над собой смеяться и называть девочкой, как это сделал сегодня барон фон Калленберг. От ехидного тона, каким барон это произнес, Томаша взяла такая злоба от невозможности ударить этого человека, что его щеки обожгли первые слезы обиды. Потом к этому добавилась злость на отца, который и не подумал его защитить, но, как и любой ребенок, отца он скоро простил, а ненависть к барону осталась и изнутри колола детское сердечко. Именно из жгучего желания досадить фон Калленбергу, он осуществил вылазку в яблоневый сад барона. Срывая спелые яблоки, Томаш ощутил такое удовольствие, какого он никогда ранее не испытывал. Ребенок упивался местью, которая показалась бы любому взрослому глупой, но сам Томаш думал про себя, что совершает большое злодеяние. К приторно-сладкому вкусу мести добавлялось пьянящее чувство гордости. Он показал себе, на что способен, и не только себе, теперь деревенские мальчишки будут его уважать не только потому, что он их хозяин. Обласканный матерью, Томаш засыпал счастливый. Он решил завтра же повторить вылазку в сад Калленбергов и уже представлял себе, как он вываливает новую порцию яблок перед деревенскими, и у тех от удивления раскрываются рты. Однако на следующий день Томаш был принужден остаться дома. Отец позвал его поучаствовать в занятии фехтованием со старшими братьями. Младший Кролок был еще слишком мал для этого, но граф, всерьез задумавшись о словах барона фон Калленберга, решил испытать сына и, если посчитает нужным, последовать совету соседа. Томаш в силу своего возраста не мог удержать в руках настоящей шпаги, и ему дали бутафорскую, до вечера мальчик был вынужден упражняться под чутким присмотром отца и учителя. Он устал, но держался, и даже удостоился одобрительного кивка графа фон Кролока, что неимоверно обрадовало мальчишку. Он еще полночи не мог заснуть, обрадованный тем, что скоро отец будет любить его, и не важно, что ноют ноги, а руки сводит от боли, да и фехтование ему претит. Он всем докажет, что он мужчина, а не сопливая девчонка. Еще три дня Томаш никуда не ходил и даже не покидал своей комнаты, спускаясь вниз лишь для трапезы, так сильно у него ныло все тело. Лишь на четвертый день он настолько окреп, что к вечеру решился предпринять новую вылазку в яблоневый сад. Свора его новых деревенских товарищей последовала за ним, еще немного и они выберут его своим вожаком. Но стоило ребятне дойти до опушки леса, как все они снова пошли на попятный. Лишь Томаш, опьяненный своим предыдущим успехом, гордо подняв голову, устремился к уже знакомой ему дыре в ограде. Мальчишке удалось проникнуть в сад незамеченным. Шорох его шагов скрывало убаюкивающее пение стрекоз и жужжание запоздалых шмелей. Томаш был настолько уверен в себе, что даже и не думал прятаться. Он взобрался на ближайшее дерево и принялся рвать сочные, красные как солнце, яблоки и запихивать их в холщовый мешок у себя на спине. Но не успел он набрать и четверти, как со стороны ограды раздалось громогласное: - Попался, шкодник! Я так и знал, что ты снова явишься. От испуга мальчишка выпустил ветку, за которую держался, и с треском полетел вниз. К счастью для себя Томаш ничего не сломал, лишь заработал несколько ушибов и ссадин. Благодаря этому ему удалось подняться на ноги еще до того, как неуклюжий садовник успел доковылять до него, и броситься наутек. Томаш бежал в сторону хозяйского дома, стоявшего как раз в тени яблоневого сада, от заветной дыры в заборе его отделял разъяренный слуга, и мальчик надеялся загонять его и пробраться к спасительному выходу. Однако скоро он заметил, что садовник преследует его не в гордом одиночестве, а позвав и других слуг и устроив тем самым целую облаву на маленького вора. Мальчик заметался из стороны в сторону, не зная, куда ему податься, пока не увидел свое спасение в виде увивавшего серые стены густого плюща. Осторожно, чтобы никто не увидел его, он, словно юркая мышь, шмыгнул к стене и спрятался за густыми листьями плюща, едва уместившись в пространство между зелеными ветвями и сырой холодной стеной. Слуги Калленбергов еще долго гонялись по саду в поисках мальчишки, но с наступлением темноты, они понемногу принялись расходиться. Двое из них прошли не далее чем в метре от затаившего дыхание Томаша. - Интересно, куда подевался мальчуган? – спросил один из них. - А пес его знает, - махнул рукой другой. – Габор приказал у той дыры в заборе, через которую он влез поставить часового, а завтра ее заделают. Так что вылезет рано или поздно, никуда не денется. На лбу Томаша выступил холодный пот. Теперь он был в ловушке, его поймают, отец все узнает и разозлится, а потом его еще и выпорют розгами на глазах у всей дворни. От таких мыслей у мальчика на глаза навернулись слезы, но он мужественно сдержал их, оставаясь верным данному себе обещанию. Всеми своими детскими силенками он пытался успокоить бешено колотящееся сердечко и заставить мозг придумать какой-нибудь план побега, однако ничего путного в голову не шло. Вдобавок ко всему, идущий от каменных стен холод пробирал до костей, и мальчик порядком замерз, отчего его сотрясала мелкая дрожь. Томаш уже совсем отчаялся, как вдруг сверху до него донесся скрип раскрываемого окна и едва слышный шепот: - Вылезай. Мальчишка не шевельнулся, оставаясь сидеть на месте, ведь это могла быть ловушка. - Да вылезай же, - шепот повторился. – Я тебя не выдам. Томаш рассудил, что даже если это ловушка, то он все равно уже пропал и, не важно, обнаружат ли его сейчас или под утро, а если ему действительно хотят помочь, то это его единственный шанс на спасение. Поэтому мальчик осторожно высунулся из-за листьев и взглянул наверх, на распахнутое окно второго этажа. - Лезь сюда, - скомандовали оттуда. Томаш повиновался и, царапаясь о ветки, он принялся взбираться вверх по отвесной стене. От напряжения у него по лицу лился пот, а кожа покраснела, он отчаянно пыхтел, но все же продолжал лезть, пока изможденный не ввалился в открытое окно. - Не очень-то ты выглядишь! – услышал он звонкий девчоночий голосок и поднял глаза. В углу, на мягком кресле сидела белобрысая девчушка и увлеченно его рассматривала. - Кто ты такая? – удивленно спросил Томаш, поднимаясь. Он не помнил, чтобы у барона были дочери. - Не очень-то ты вежлив с дамой, к тому же с твоей спасительницей. Тем не менее, я представлюсь: Шарлотта фон Калленберг, - с этими словами она подошла к Томашу и протянула ему свою беленькую ручку. - Томаш фон Кролок, - мальчик ответил на рукопожатие, вытерев перед этим ладонь о штаны. – Но откуда ты взялась? - Да что ты пристал с расспросами? - Но тебя же не было! – не унимался Томаш. - Не было, а теперь есть! – заявила Шарлотта, и с этим утверждением было трудно спорить. – Я у тетки жила в Вене, тетка умерла, и меня отправили к отцу, - снисходительно пояснила она. – А ты откуда такой взялся? - Я ваш сосед, сын графа фон Кролока. - А ты не врешь часом? Не очень-то ты одет для графского сына, - она скептически оглядела его порванный и помятый крестьянский наряд. - Я не всегда такой, - произнес Томаш немного обижено. - Ладно, - сжалилась Шарлотта. – Садись в кресло и спи, а то у меня глаза закрываются. Я все ждала пока все уйдут из сада, чтобы тебя спасти. - А зачем ты меня спасла? – недоуменно спросил Томаш. – Я ведь у твоего отца яблоки воровал. - А вот жалко мне тебя стало. Давай, полезай в кресло, сил нет, как спать хочется, а утром я тебя выведу. - Но как? Дырку в заборе охраняют! - Ты думаешь, там одна такая дырка? – Шарлотта заливисто засмеялась и толкнула Томаша в большое мягкое кресло, где он тут же заснул, утомленный дневными приключениями.