Опавшие листья

Граф фон Кролок в последний раз оглянулся на проклятый дом, спрятавшийся за густой пеленой дождя. Силуэт здания с желтыми глазами еще горящих окон чернел на фоне освещаемого зарницами неба, словно затаившаяся в засаде пантера. Явившись сюда, граф будто бы вновь разбудил давно погребенное проклятие. Беда словно коршун кружила над этим домом, и тяжелое предчувствие сдавило графу грудь. Он развернулся и поспешил прочь отсюда. Нет, он не вернется, ничто и никто не заманят его сюда вновь, он не будет думать о мягких пшеничных волосах, горящие голубые глаза не будут больше вставать перед его взором, затягивая его в смертельный омут. Он поборется с самим собой и снова выйдет из этой борьбы победителем, как и всегда. Полный решимости, граф с силой сжал кулак, так что страшные синие ногти порвали мягкую кожу перчаток и больно впились в ладонь. Граф лишь стиснул зубы, почувствовав, как огромные клыки оцарапали губу, и капля мертвой и оттого горькой на вкус крови капнула ему в рот. Кролок недовольно фыркнул и нырнул в лес.

***

Привычный глухой стук мертвого тела о землю уже давно не тревожил графа, вот и в этот раз он лишь с достоинством вытер черным платком перепачканные кровью губы. И лишь где-то глубоко внутри он ощутил легкий булавочный укол жалости. И трехсот лет оказалось недостаточно, чтобы окончательно избавиться от этого слабого человеческого чувства и сделать охоту более приятной и доставляющей истинное удовольствие, теперь же после нее всегда оставался тяжелый осадок грузом ложившийся на плечи вампира, и груз этот с каждым разом становился все более неподъемным. Оставив свою жертву, граф взмыл в небо и через несколько минут оказался уже в замковом дворе. При приземлении его кожаные сапоги глубоко вошли в пропитанную влагой землю, подняв фонтан брызг. Дождь кончился, и небо стало проясняться. Белые будто густой пар тучи, избавившись от своей ноши, легко летели по небу, гонимые ветром. Приближался неминуемый рассвет. Кролок увидел, как его сын под руку с бывшим студентом, весело болтая, идут к склепу. Граф улыбнулся про себя, но в груди у него появилось щемящее чувство. Неприятно смотреть на чужое счастье, когда не ты являешься его источником, да еще и сам жаждешь такого же. Граф и понимал, что Герберт как никто иной заслуживал свалившейся на него удачи, он жаждал любви, отчаянно добивался ее, но до этого терпел лишь неудачи, и вот теперь, с появлением Альфреда, действительно стал, а не казался, легким и беззаботным. Однако это не мешало графу испытывать некое подобие ревности, которое он решительно отказался признать таковой. Кролок отругал себя за такие глупые мысли. Откуда только в нем вновь взялась эта чувствительность, которую он убил, еще будучи живым? Не иначе всему виной лезущий не в свое дело профессор и манящие голубые глаза юной фройляйн Штайнер. Нет-нет, нельзя больше вспоминать о ней, ведь он дал себе обещание. Граф решительно зашагал к склепу, надеясь хотя бы ненадолго забыться и отдохнуть. Но будто бы все было против него, и весь день графа мучил странный сон, в котором он обратился нетопырем и гонялся по ярко освещенному солнцем лесу за мухой. Солнечные лучи не причиняли ему вреда, разве что сильно слепили отвыкшие от света глаза, и нетопырь, щурясь, кружил между деревьями, но проклятая муха все время ускользала от него, никак не желая быть пойманной. От яркого света глаза нетопыря слезились, он ничего не видел перед собой, кроме размытых очертаний и летел наугад, пока не врезался в дерево. Граф подскочил, ударился головой о крышку гроба, выругался и снова упал на шелковую подушку. Из глаз у него, как и во сне, текли слезы. Кролок спешно вытер влагу с лица и уставился в черноту. Слишком хорошо видящие в темноте глаза вампира мешали поддаться иллюзии, что над ним простирается бесконечность, ибо они ясно различали деревянную крышку узкого гроба. Граф чувствовал, что солнце уже давно село, но не спешил покидать гроб. Он лежал, уставившись в одну точку глазами, напоминавшими две голубые стекляшки, и вздрогнул, услышав, как в крышку вампирской опочивальни постучали. - Что тебе нужно? – спросил граф тут же почувствовавший своего сына. - Папа, - раздался высокий голос виконта. – Папа, уже за полночь. - И что? – недовольно вопрошал граф. - Папа, мы с Альфредом встали, а вас нигде нет. Вы же всегда встаете с закатом… - Герберт от волнения начал мямлить. - Ну, вот не встал. Дай отцу поразмышлять в одиночестве, наконец! – бледные губы Кролока тронула легкая улыбка. - Хорошо, - пискнул юный вампир и удалился. Через несколько минут Кролоку все равно пришлось покинуть гроб и выбраться на тьму. По всей видимости, неприятный сон сделал лицо графа еще более угрюмым, чем обычно, потому что встретившийся ему на выходе из склепа Куколь в ужасе отшатнулся от своего хозяина. Кролок вздохнул и отправился в библиотеку. Его обычная меланхолия с каждой ночью увеличивалась, он часами просиживал в кабинете за книгой и покидал замок лишь для того, чтобы охотиться в полном одиночестве. Мысли, которые он напрасно пытался сдержать, срывались с цепи и летели через лес к особняку фон Калленбергов. Однажды, он чуть не последовал за ними, но остановился, когда уже стоял на подоконнике, готовый прыгнуть вниз. Нет, он не должен так поступать, он наступит на одни и те же грабли и снова будет страдать. Уж лучше то существование, которое он вел в последнее время, словно под морфием, когда ничего ровным счетом не чувствуешь, как и не чувствуешь боли, страшной боли готовой разорвать тебя изнутри. Лишь иногда жажда беспокоила его и он, кажется, научился существовать так, находя развлечение в выходках Герберта, которому в последние месяцы активно помогали Шагал, Магда, Сара, а теперь и профессор. Однако девушка с сапфировыми глазами взбаламутила давно затихший омут, и граф страдал от терзавших его непрошеных чувств. Он не ведал, где они зарождались, ведь у вампира нет ни сердца, ни души, но, тем не менее, его словно невидимой нитью тянуло в дом, послуживший источником всех его несчастий, и он готов был очертя голову броситься туда, упасть к ногам фройляйн Штайнер и целовать подол ее платья. Его тяжелые думы прервал нерешительный стук в дверь. «Ну что им опять от меня нужно?» - проворчал Кролок. В последние несколько дней все его домочадцы взяли за правило ненароком заглядывать к нему в кабинет будто бы случайно, а потом тут же исчезать. А кто бы не поспешил испариться, увидев недовольное лицо графа фон Кролока? В конце концов, графу это осточертело, и он запер дверь на ключ, чтобы назойливое семейство, наконец, позволило ему вволю предаться страданиям. - Кто там? – спросил граф издевательским тоном. - Я, Ваше Сиятельство, - испуганно пискнули за дверью. - Кто это я? – продолжал игру граф, хотя тут же узнал Магду – единственную женщину в вампирском жилище. - Магда, - еле слышно проговорила служанка. Кролок со вздохом поднялся с кресла и нехотя отпер дверь, впуская дрожащую от страха Магду, в руках которой дребезжал поднос с бутылью крови. - Ну и что за черти тебя принесли? – напустился на служанку Кролок. - Да так… Ваше Сиятельство… я тут решила, что вы проголодались и вот… - Магда легким кивком указала на бутылку. - Ну-ну, решила она, - граф сощурился и испытующе уставился на вампиршу, отчего та принялась трепетать пуще прежнего. – А ну, говори, кто тебя ко мне послал? - Помилуйте, Ваше Сиятельство, - залепетала служанка. - Кто? – рявкнул граф. – Да, ладно, молчи, я и сам знаю. Герберт, так ведь? Магда молча кивнула. - Зови его сюда, - отрезал граф и жестом указал вампирше покинуть кабинет. – Бутылку можешь оставить, - добавил он, когда Магда, как и была, с подносом, принялась протискиваться в дверь. Служанка поставила бутыль на каминную полку и быстро поспешила ретироваться, пока еще каким-нибудь неосторожным действием не вызвала гнев хозяина замка. Граф вернулся в кресло и принялся ждать. Ожидание его оказалось не долгим: Герберт явился в самом скором времени. Сначала он лишь просунул голову в дверь, и вошел, лишь получив утвердительный кивок от отца. - Вы хотели видеть меня, папа? – спросил он, усаживаясь на располагавшийся недалеко от двери небольшой диванчик, а отнюдь не в кресло напротив графа. - Да, иначе я бы не позвал тебя, - сухо сказал Кролок, бросая на сына тяжелый взгляд. – Что это за комедия, Герберт? - О чем вы, папа? – виконт изобразил удивление. - Не притворяйся дурачком! – огрызнулся фон Кролок. – Я знаю, что ты гораздо умнее, чем хочешь казаться. - Неужели вы действительно так думаете, папа? – съязвил Герберт. - Ты прекрасно, знаешь, что да, - жестко ответил граф. – Но мы, кажется, отвлеклись от темы. Ты не ответил на мой вопрос. - Я действительно не понял, что вы понимаете под комедией, - виконт сделал серьезное лицо. - Хотя бы явившеюся ко мне четверть часа назад Магду с бутылкой крови и заботой о моем самочувствии, - процедил граф сквозь стиснутые зубы. Разговор явно шел не в том, направлении, что желал бы фон Кролок. - А это значит, папа, что я за вас переживаю! – взвизгнул Герберт. – И, в отличие от вас, мне не все равно, что с вами происходит! Вы, наверное, думаете, что я целыми ночами беззаботно гуляю и предаюсь безделью, но вы совершенно не правы, я вижу, с вами в последнее время творится что-то неладное. И мне страшно папа, потому что если вас не будет… - Ну вот, Герберт, - перебил сына старший Кролок. – Ты заботишься вовсе не обо мне, а исключительно о себе, ведь если меня не будет, тебе придется не сладко. Ты всегда был эгоистом, и история твоего обращения это доказывает. - И долго вы будете продолжать тыкать мне в лицо той ошибкой? - возмутился Герберт, он не любил, когда отец вновь являл на свет ту неприятную историю. - Прости, - граф смягчился. – Мы договорились, что все забыто. Но ты должен перестать думать только о себе, сын мой. А по поводу меня не волнуйся, я не оставлю тебя, если я и вправду тебе нужен. - Спасибо, - тихо проговорил виконт, опустив голову. Он было подался в сторону отца, желая схватить того за руку, но тяжелое выражение на мраморном лице графа фон Кролока оттолкнуло его, и Герберт остался сидеть, как был. - Можешь идти, - махнул рукой граф и отвернулся к окну. Послышался скрип дивана, а затем хлопок закрывающейся двери. Фон Кролок вновь взглянул на место, где сидел его сын и тяжело вздохнул. Он жалел о том резком тоне, которым говорил с Гербертом, но никак не мог себя пересилить. Он злился на виконта, но в тоже время был безумно счастлив, что сын нуждается в нем. Герберт был единственным существом на свете, кого граф любил. Фон Кролок не знал, догадывался ли об этом сам виконт или трепетные отцовские чувства были столь глубоко спрятаны за маской ледяного безразличия и сарказма, что всем, кроме графа было о них неведомо. Фон Кролок не всегда был таким, но те обстоятельства, в которых он оказался, вынудили его соорудить вокруг себя непробиваемый панцирь, который не только не давал посторонним проникнуть в его внутренний мир, но и не выпускал наружу томившиеся внутри графа чувства, оставляя его наедине со своими переживаниями. Лишь немногим было дано снять с него этот панцирь и обнажить израненную душу, которая еще была у него, когда он был человеком. Сейчас же под панцирем была пустота, страдающая фантомными болями давно потерянной души. Веки графа отяжелели и опустились, и тут же перед его взором предстали взирающие на него с благоговением широко распахнутые голубые глаза.

***

На пути к себе из отцовского кабинета, Герберт натолкнулся на профессора Абронзиуса, увлеченно изучающего висящие на стенах запылившиеся гобелены со сценами охоты. - Ваш родственник? – спросил ученый, кивая на изображенного на гобелене полного господина восседающего на лошади. - Нет, - покачал головой Герберт. – Эти гобелены отец купил, когда мы путешествовали во Франции, но, уверяю вас, они были сотканы задолго до вашего рождения. Вспоминая то ставшее дня него роковым путешествие, виконт содрогнулся, но виду не подал, а то профессор, не дай Бог, перекинется с его отца на самого виконта, потому что такой интересный случай ни один уважающий себя вампиролог уж точно не упустит. - Пойдемте профессор, - ехидно улыбаясь, произнес он, уводя профессора прочь. – Расскажете мне о своих успехах. К огромному разочарованию виконта, ученый из Кенисберга не сообщил ему ровным счетом никакой новой информации, о чем четверть часа спустя виконт с досадой поведал своему вечному спутнику Альфреду. - Все твердит о том, что моему отцу нужна женщина. Какая глупость! - Почему ты так решил? – осведомился Альфред. - Да потому что отец любил всю свою жизнь и нежизнь только одну женщину – мою мать! Как любил, так и сгубил, - добавил виконт почти шепотом. - О чем это ты? – насторожился Альфред. - Да так, - начал отнекиваться Герберт, но желание поделиться тем, что хранилось под замком почти триста лет, все же возобладало, и виконт продолжил: - Я думаю, что отец причастен к ее исчезновению или смерти. - Что ты такое говоришь! – воскликнул Альфред и зажал рот рукой, испугавшись, что его услышат. – Его Сиятельство не мог… И что ты понимаешь под исчезновением? Я думал, графиня фон Кролок мертва. - Ты же знаешь, что такое жажда новообращенного вампира, cheri. Она не поддается твоему разуму и воле, вот и отец не смог одолеть ее. Тем более, тогда он был предоставлен сам себе, и рядом с ним не было никого, кто помог бы отцу контролировать свои животные инстинкты, - второй вопрос студента так и повис в воздухе, оставшись без ответа. - Но с чего ты вообще решил обвинить отца? - настаивал Альфред. – Ты что-то видел? - Нет, - сознался Герберт. – Я не видел почти ничего. На лице виконта появилось отстраненное выражение, словно разум его отправился в далекое путешествие на столетия назад и перед кристальными голубыми глазами предстала не темная спальня, а наполненная светом многих свеч малая гостиная, где мать сидела у камина за вышивкой, а он, еще совсем маленький возился с игрушками. - Тогда был вечер, - заговорил виконт, не глядя на своего собеседника. – Мама была занята рукоделием, а я играл с лошадкой, привезенной отцом из Вены. Это была моя любимая игрушка, до сих пор лежит где-то здесь. Ну да ладно, не об этом сейчас. Отца не было дома, после обращения он стал очень часто отлучаться, боясь причинить вред мне или моей матери, но узнал я об этом много позже, тогда я думал, что граф, как обычно, уехал по делам. Я был так увлечен игрой, что не заметил, как мама поднялась с кресла и подошла к окну. Она всматривалась в темноту и выглядела испуганной. «Сынок», - позвала она. – «Подойди ко мне». Я послушно подбежал к ней и вцепился в ее подол, а мама присела и очень серьезно посмотрела на меня. Мне до сих пор не забыть этот взгляд, она будто бы знала, что мы видимся в последний раз. «Послушай меня, Герберт» - сказала мама. – «Есть ли у тебя в замке такое место, куда ты идешь, когда хочешь побыть один, и где, ты знаешь, никто тебя не найдет?» Я кивнул, потому что лишь недавно обнаружил такое место, я утаскивал туда игрушки и еду с кухни и мог часами там просиживать, предоставленный сам себе. «Тогда беги, пожалуйста, туда и сиди там, пока я или кто-нибудь из слуг не явится за тобой». Сказав это, мама поцеловала меня в лоб и отпустила. Она плакала, и я, не понимая, что происходит, не хотел уходить, но она убедила меня, что так нужно, и я послушался ее. Уходя я услышал, как она прошептала: «Мой бедный муж, что же нам теперь делать?» Я просидел в своем убежище почти сутки, пока оттуда меня не забрал отец. Он и сказал мне, что мама умерла, но не сказал, что с ней случилось. Он до сих пор молчит об этом, а на нашем дворе нет ее могилы. Я не знаю, что с ней сталось. Мне кажется, что тогда в окне она высмотрела отца, он вернулся домой и укусил ее, она обратилась, и либо обезумела и сбежала сама, либо отец, поняв, во что она превратилась, прогнал ее. Ведь если она мертва, то почему отец никогда не рассказывал о причинах ее смерти, и почему на кладбище нет места ее последнего упокоения? Уже будучи обращенным, я искал ее лицо среди вампиров на балах, что устраивает отец в день зимнего солнцестояния, я изучил всех гостей, выискивая знакомые черты, но ни в ком так и не нашел их. Значит, она так и бродит где-то по свету неприкаянная и никому ненужная, а я… Герберт не договорил, из его глаз ручьем хлынули слезы, и он, содрогаясь от рыданий, упал на грудь своего возлюбленного. Альфред, не привыкший сталкиваться со столь открытым проявлением чувств, неуклюже обнял виконта и стал гладить его серебристые волосы. Большего Герберту было не надо, выплакавшись, он уснул, свернувшись калачиком рядом с бывшим студентом. В склеп они в тот день не спускались.

***

Граф в одиночестве улегся на холодные шелковые подушки своего саркофага. Прежде чем задвинуть крышку, он еще раз прислушался: не идет ли Герберт со своим спутником, но могильную тишину нарушал лишь мерный звук, капающей с потолка воды. Фон Кролок с шумом закрыл гроб и погрузился в темноту. Одиночество пугало его. Вечная жизнь – это наказание, но еще большим наказанием было бы провести ее совсем одному. Снова ему явились сверкающие в свете свечей бирюзовые глаза. Нет, он устал бороться. К чему это? Он не хотел гнать видение, и еще больше возжелал вновь увидеть бледное, тонкое лицо, услышать звонкий голос. Сопротивляться было бесполезно, граф уже знал, что пойдет к ней, чего бы ему это не стоило.