Опавшие листья

Трансильвания, 1598 год. На поляне у пруда дул легкий ветерок, шевеля налившуюся соком траву и гоняя по черной водной глади легкую рябь, однако деревья оставались стоять почти неподвижными, словно их ветви были слишком тяжелыми для слабого ветра. В тени на траве сидел черноволосый молодой человек, прислонившись спиной к толстому стволу дерева, он с увлечением читал книгу. Голубые глаза пытливо впивались в пожелтевшие страницы, и он, кажется, не замечал ничего вокруг. Положив голову на колени молодого человека, сладко спала девушка. В своем сне она была похожа на ангела. Ветер разметал игривые пряди по румяному лицу, ресницы легко подрагивали, а алые губки улыбались, ей явно снилось что-то приятное. Иногда отвлекаясь от чтения, молодой человек поглядывал на свою подругу. Его взгляд пробегал по выглядывающим из под подола ножкам в аккуратных кожаных туфельках, сложенным на животе рукам и уже оформившейся девичьей груди, затянутой в тонкое кисейное платье. После молодой человек возвращался к чтению, но оно уже не было таким сосредоточенным. Девушка спала уже довольно долго, и молодому человеку давно хотелось ее разбудить, но он не решался потревожить столь сладостный сон. Наконец, ее реснички дрогнули, и она распахнула большие синие глаза, блаженно потягиваясь и оглядывая все вокруг. - Томаш, неужели я заснула? – весенним ручейком зажурчал ее голос. - Ты проспала целый час, - ответил Томаш немного обиженным тоном. - Какой кошмар! – губки юной барышни округлились, сформировав букву «о», и она в ужасе закрыла рот рукой. – Мне же надо бежать домой, батюшка пригласил моих подруг на чай и они, должно быть, уже скоро приедут. - А как же я, Лоттхен? – с грустью спросил молодой человек. - А ты проводишь меня до опушки леса, - улыбнулась Шарлотта. Томаш повиновался, а что ему еще оставалось делать? Недавно Шарлотте исполнилось шестнадцать, и на конец лета барон фон Калленберг назначил бал в ее честь, где она должна была быть официально представлена местному светскому обществу. Чтобы облегчить дочери задачу, он регулярно стал приглашать в дом таких же юных барышень из соседних имений, естественно в компании их наседок-матерей. Они должны были помочь Шарлотте научиться держать себя в обществе, потому что до сего момента она общалась лишь с братьями, учителями и Томашем, однако, о дружбе дочери с соседским отпрыском барон не догадывался. Он не любил младшего Кролока, и было бы лучше, если бы барон и дальше продолжал оставаться в неведении. Юный фон Кролок считал всех этих напыщенных девиц, проводивших дни в имении Калленбергов за совместным вышиванием и унылыми разговорами, ужасно скучными, о чем он не поленился сообщить Шарлотте. К его удивлению, Лотта обиделась на него, она назвала их своими дорогими подругами и заявила, что он вовсе их не знает и не может так отзываться о незнакомых ему людях. До этого она именовала другом лишь его одного. Он жутко разозлился, сам не зная на что, и перестал приходить на лужайку у пруда, которую они давным-давно выбрали местом своих тайных встреч. Томаш сидел в своей комнате, надуваясь от злости, а на уроке фехтования так изрубил чучело, используемое для тренировок, что напугал даже своего учителя, а отца и братьев впервые за долгое время заставил посмотреть на себя с уважением. Только графиня фон Кролок тревожилась о сыне и пробовала расспросить его, но он угрюмо молчал, заверяя матушку, что с ним все хорошо. С самого начала их дружбы они с Лоттой решили, что никому не расскажут о ней. Сначала это было лишь ребячество, детская игра, но потом дети убедились, что этой дружбе не обрадовались бы ни барон фон Калленберг, ни граф фон Кролок. Разве что графине можно было бы довериться, но сын не делился своей тайной и с ней. А теперь и подавно, он ничего бы ей не сказал. Ведь этим летом что-то между ним и Лоттой необратимо изменилось, что-то, что заставило все внутри него гореть пожаром. Вероятно, эти изменения происходили постепенно, но накрыли они юного Кролока совершенно неожиданно, будто на него разом вылили ведро ледяной воды. Тогда они с отцом, матушкой и братьями были приглашены на обед к Калленбергам. За столом Шарлотты не было, барон считал, что выпускать дочь, пусть даже и перед близкими друзьями не следует, пока она не будет официально представлена в обществе. Томаш сидел и скучал, слушая нудные разговоры старших, в которых его братья и сыновья барона пытались наперебой принимать участие, чтобы показать себя перед родителями. Томаша это не интересовало, он лишь изредка поглядывал на мать, которой тоже, наверняка, было скучно в исключительно мужском обществе, но она ловко скрывала это гримасой любезности смешанной с покорностью. Томаш пытался изобразить безразличие, но молодой человек в столь юном возрасте еще не научился одним усилием воли превращать свое лицо в холодную каменную маску, поэтому весь ужин его кололи презрительные взгляды других мужчин. По окончании трапезы граф с бароном удалились в кабинет последнего, а старшие мальчики отправились в конюшни смотреть нового вороного скакуна, которого на днях приобрел барон. Томаш бы тоже с удовольствием полюбовался конем, но они, разумеется, не позвали его с собой, как обычно, не удостоив юношу своим вниманием. Нехотя он поплелся в яблоневый сад, деревья уже отцвели, и земля была устлана белым покровом из отлетевших лепестков. Солнце жгло беспощадно, и юноша спрятался в тени плакучей ивы, росшей у крыльца господского дома. И тут он увидел ее, прогуливающуюся по саду с книгой, в светлом, трепещущем на ветру платье. То ли он раньше никогда не обращал внимания на ее внешность, то ли солнце ослепило его, но Шарлотта показалась ему как-то по-новому красивой, женственной и нежной. Он испугался, что она заметит его, и спрятался еще глубже в самую листву, но продолжал любоваться ею, ибо оторвать взгляд было выше его сил. Сердце его поскакало быстрее самой резвой лошади, и он был более не в силах его остановить. После этого их встречи сделались для него еще желанней, но вести себя с ней также как раньше он не мог. Эта глупая вспышка ревности к ее новым подругам, которые теперь отнимали у него ее драгоценное внимание, была не чем иным, как результатом захвативших его неизведанных ранее чувств. Он тонул, кружась в водовороте эмоций, в которых ему одному было не под силу разобраться, но и открыть их было некому, поэтому несчастный юноша продолжал страдать и злиться, вымещая свой гнев на снаряде для тренировок. Ему было плохо без Шарлотты, но он не собирался извиняться, отец ведь учил, что мужчина всегда прав и женщина должна беспрекословно ему подчиняться и выполнять все его прихоти. Так делала его мать и, кажется, она не возражала против такого обращения, значит, это правильно, и так должно быть. Шарлотта сама должна прийти к нему и повиниться. И она пришла, точнее, прислала записку с мальчиком-конюшим. Милый Томаш, Я удивлена тем, что вот уже почти две недели не вижу тебя в нашем укромном уголке, который стал мне роднее дома моего батюшки. Сначала я думала, что ты болен, но любезный граф заверил нас, что все его домочадцы здоровы. Отчего ты не хочешь меня видеть? Я никак не пойму, чем обидела тебя, столь сильно, что более недостойна твоего внимания. Прошу ответь мне и разреши мои сомнения. Ты можешь довериться мальчишке, передавшему тебе эту записку. Он нас не выдаст, потому что я видела, как он воровал муку из нашего амбара. Твоя Лоттхен Долго Томаш не раздумывал, на следующий день он уже встречал Шарлотту на поляне у пруда. И вот теперь она снова убегает к своим новым подругам, оставляя его томиться в одиночестве и ожидании следующей встречи, с которой она опять упорхнет на своих ангельских крылышках. А потом будет ее первый бал, там он уж точно едва ли удостоится кивка с ее стороны, а один единственный танец – это уже и вовсе предел его мечтаний. Вокруг нее будут виться видные ухажеры, а он останется в стороне. Кому он интересен – третий сын графа фон Кролока, когда он получит в наследство чуть больше, чем ничего? К тому же, он совершенно не обладает красотой, за прошлое лето он сильно вытянулся и теперь выглядел долговязым и худым, как палка. Не то, что его братья, которые то и дело козыряли перед ним своими мускулами. Томаш мог похвастаться лишь количеством прочитанных книг, которые он пожирал так же, как Генрих и Кристоф баранину за обедом, но кому было дело до его книг? Так или иначе, но скоро барон решит выдать Шарлотту замуж за какого-нибудь богатого наследника, и она уедет, быть может, даже в столицу, где будет ослеплять своей красотой великосветские празднества. Он же останется здесь, его женят на какой-нибудь невзрачной девице и, если старший брат сподобится, оставят при замке, или, того хуже, отправят в монастырь. - Томаш, - позвала Шарлотта. – Ты сделался чернее тучи, я боюсь, что сейчас прогремит гром! - Я задумался, - отмахнулся Томаш. - Как жаль, что у тебя такие грустные мысли, потому что мне весело, и я готова порхать, как бабочка. Представляешь, меня ждет настоящий бал в мою честь! - После этого бала я, наверное, вовсе не увижу тебя, ты сделаешь столько новых знакомств! – он снова начинал злиться. - Что ты! – воскликнула она. – Ты мой лучший друг! Между нами ничего не должно изменится. Шарлотта подняла голову с его колен и коснулась своими пальчиками его шершавой щеки, на которой совсем недавно начала проступать черная щетина. Томаш грустно улыбнулся ей, ему хотелось спросить, а что же будет после ее свадьбы, но он не решился омрачить ее счастье. Туча не должна заслонять столь яркое солнце, пусть светит на радость другим. Томаш поднялся и подал ей руку, за которую она тут же ухватилась. Он направился прочь к опушке леса, где они обычно расставались, а Шарлотта бодро зашагала рядом с ним, весело напевая мелодию какого-то танца, который она недавно разучивала. Когда они распрощались, он еще долго смотрел, как она бежала домой по тропинке через поле, порхая словно бабочка. Юноша тихо вздохнул, завидуя той легкости, с которой она воспринимала жизнь, и пошел в сторону замка, такого же угрюмого, как он сам. Там его ждали лишь книги, постылые занятия и розги, которых граф фон Кролок не жалел для своего младшего сына. Вот только сын уже больше не плакал.