Опавшие листья

Трансильвания, 1598 год. В августе ночи черные, почти как зимой, и если днем крестьяне еще изнывают от жары в полях, а господа прячутся в тени, то стоит солнцу скрыться за горизонтом, как на горы и долину опускается долгожданная прохлада. В такие ночи дышится и думается легко. Сегодня юный Томаш фон Кролок вместо того, чтобы вместе со всеми домочадцами отправиться спать, вышел на задний двор фамильного замка, чтобы получить глоток свежего воздуха и поразмышлять. Он уселся на чурбан, на котором утром слуга рубил дрова, и уставился в темноту. Сегодня он случайно узнал кое-что очень важное для него, но все никак не мог решить для себя Бог или Дьявол заставил его утром подслушивать у дверей отцовского кабинета. Юноша шел по коридору, направляясь к матери в будуар, но, услышав за дверью голоса графа и виконта Генриха, Томаш остановился. Его к отцу в кабинет вызывали только для того, чтобы дать очередной нагоняй, интересно, о чем граф может говорить со своим наследником? К счастью для юного соглядатая дверь была закрыта не плотно, и все можно было расслышать отчетливо. - Ты слишком много предаешься праздности, Генрих, - говорил отец. - Целыми днями где-то пропадаешь, о тебе ходят неприятные слухи. Ага, значит, не его одного граф распекает! Так-так. - Отец, - начал оправдываться Генрих. - Оставь привычку перебивать старших, - отрезал граф. - Ты будущий граф фон Кролок и должен иметь соответствующую репутацию. Отчасти, я сам виноват в твоей распущенности, я слишком много потакал твоим прихотям, но теперь я за тебя возьмусь. На некоторое время в кабинете воцарилось молчание, и Томаш живо представил себе, как отец грозно нависает над Генрихом, будто коршун над своей добычей. - Во-первых, - сухо продолжил граф. - Ты должен лучше вникнуть в дела замка, и это не значит сечь крестьян и соблазнять служанок. Ты изучишь счетные книги и будешь все время сопровождать меня в деловых поездках. Во-вторых, ты женишься. - Но отец... - голос молодого человека упал, не успев подняться. - Возражать поздно, - произнес граф железным голосом. - Все уже решено. Твоей невестой станет Шарлотта фон Калленберг. Через неделю я, как того требует обычай попрошу для тебя ее руки. Генрих, кажется, начал что-то возражать, но Томаш уже ничего не слышал. Он чувствовал себя одиноким деревом, в которое ударила молния, он горел и разваливался на части. Эта новость стала для него больше, чем просто потрясением. Если бы слова могли убивать, то три коротких предложения, сказанные графом, изрубили бы его на мелкие кусочки, словно меч. К матери он, конечно же, не пошел. Нельзя было показываться ей в таком виде. Графиня уже и так что-то подозревала, ни к чему было превращать ее подозрения в уверенность. Юный фон Кролок спрятался в своей опочивальне и не показывался никому на глаза до самого обеда. К трапезе он спустился, чтобы не гневить отца, но смотреть в глаза родным не мог, боясь, что в них они увидят блеск гневного огня. Иногда Томаш бросал взгляд на старшего брата и представлял, как подсыпает ему в тарелку яд. Он ужасался своих мыслей, но никак не мог с ними справиться. Другого пути избавиться от соперника он не видел, он был слаб и бесправен, а у его брата были все права. Но Шарлотта была нужна ему, Томашу, а Генриху было все равно, какая из окрестных девиц станет его женой. Какая несправедливость, и поделать с этим ничего нельзя, или все же можно? Весь остаток дня он провел в поисках выхода из сложившегося положения, но все пути приводили его в один и тот же тупик, где он от бессилия бился лбом о глухую стену. Размышлял он об этом и сейчас, подставив горящее лицо прохладному ночному ветерку. Весь день, проведенный в тяжелых думах, дал ему лишь одно решение: открыть Шарлотте свои чувства и уговорить ее бежать с ним. Этот шаг означал бы для каждого потерю всех связей с семьей и жизнь проведенную в бедности. Любит ли Шарлотта его достаточно, чтобы решиться на это? Готов ли к такому он сам? Что может удержать его здесь? Со своими братьями и сестрами он не очень-то ладил, отец презирал его, друзей у него и вовсе нет. Из всех окружавших его людей он дорожил разве что любовью матери, но почему-то был уверен, что она поймет его и простит. К утру он уже практически принял решение, от которого теперь зависела вся его дальнейшая жизнь. Однако сначала он решил поговорить с графиней, не открывая ей всей правды, но намекнув на то, что собирается совершить. После завтрака он нашел мать в ее будуаре, она была занята шитьем и вопреки обыкновению проводить свои утра с кем-то из дочерей, графиня была одна, будто бы ждала сына. - Как ваше здоровье, матушка? - осведомился Томаш, пожелав ей доброго утра. - Спасибо, я в добром здравии, - улыбнулась графиня, приглашая сына присесть рядом с ней. Томаш устроился на оттомане подле матери. Она ласково взглянула на него, а он избегал встречаться с ней взглядом. Юноша не знал, с чего бы начать этот странный и тяжелый разговор. - Что привело тебя ко мне? - голос графини звучал обеспокоено, она словно бы чувствовала, что сын затеял недоброе. - Я просто... - Томаш запнулся. - Хотел провести утро с вами. - Мой милый мальчик, - мать взяла его за руку. - Я всегда рада тебя видеть, но не прогневишь ли ты этим отца? В последнее время он не очень доволен твоими успехами. - Мне все равно, что думает отец, - слова юноши прозвучали едко и зло. - Но для меня самым страшным несчастьем было бы разочаровать вас и лишиться вашей любви. - Мать не может разлюбить своего сына, - графиня ласково погладила Томаша по щеке. - Даже если я совершу нечто ужасное? - спросил юноша. Графиня внимательно посмотрела на него, в глазах ее читалась тревога. - Смотря, что ты называешь ужасным. Убить, ограбить, унизить слабого, предать - вот поступки, которым нет прощения. Но не простить - это не значит перестать любить. - А пойти против воли отца, это ужасный поступок? - с жаром спросил Томаш. - Если этим ослушанием ты преследуешь благую цель, то нет, - произнесла графиня, немного подумав. - Но твои вопросы пугают меня, ты будто бы не в себе. - Не тревожьтесь, матушка, со мной все хорошо, - он взял сухие руки матери в свои и поцеловал. - Я не буду больше волновать вас. Хотите, я вам почитаю?

***

Этой ночью, ворочаясь на пуховых перинах, Томаш окончательно принял решение. Он рискнет, потому что, если он не сделает этого, будет потом жалеть всю жизнь. Свой план он решил реализовать уже на следующую ночь. Самостоятельно оседлав любимого жеребца, юноша под покровом темноты покинул замок фон Кролоков и поскакал напрямую через густой лес туда, где жила та, от которой зависела теперь его судьба. Добравшись до опушки леса, Томаш спешился и накрепко привязал коня. - Подожди меня здесь, дружок, - прошептал он в ухо верному животному и похлопал жеребца по холке. Томаш не мог вспомнить, когда он последний раз шел этой дорогой к дому Калленбергов, но с радостью обнаружил, что ноги его знали каждый ее изгиб, каждую ямку, каждый пенек. Это пришлось очень кстати, ибо зажечь фонарь он не мог, иначе тут же привлек бы внимание слуг, и тогда он проиграл бы, еще не успев сделать свой первый ход. Проем в стене за те годы, когда младший фон Кролок пользовался исключительно парадным входом, так и не был заделан, только теперь он не казался рослому юноше таким уж просторным и, пролезая сквозь него, Томаш разодрал камзол и панталоны, а на длинные волосы насобирал репейника, и теперь был похож на настоящего ночного вора. Отряхиваясь, от налипшей на него грязи, Кролок подумал, что одежду придется сжечь, иначе кто-нибудь из слуг обязательно доложит отцу, что его безалаберный младший сын бродит где попало. В саду было тихо, словно сама природа записалась Томашу во враги: ни шума ветра в кронах деревьев, ни стрекотания ночных стрекоз, даже волки в лесу, казалось, спали мирным сном, словом, ничего не могло заглушить поспешных шагов юноши по шуршащему гравию садовой дорожки. Проходя мимо яблоневых деревьев, Томаш не удержался и сорвал спелое наливное яблочко и тут же погрузил зубы в его сочную, освежающую мякоть, а брызнувший в рот сок смочил пересохшее от волнения и прилагаемых усилий горло. Жуя яблоко, юноша добрел до заветного окна, но оно оказалось закрытым и совершенно темным. Лотта, по всей видимости, уже давно мирно спала. Эта мысль разозлила Томаша, как может она безмятежно почивать, когда он всю ночь не сомкнул глаз, изводя себя грезами о ней и строя планы по ее спасению из той ловушки, которую подготовили для нее его отец и старший брат. Юноша решительно схватился за плющ, подтянулся на упругих ветках и ловко полез вверх, цепляясь за знакомые выемки в стене, пока, наконец, не достиг окна. Томаш тихонько постучал, надеясь, что в комнате Лотты не окажется служанки или другого постороннего, охраняющего девичий сон. Ответа не последовало, тишину нарушало лишь учащенное от напряжения дыхание юноши. - Лотта, - тихо позвал Томаш и снова забарабанил длинными пальцами по оконному стеклу. Сначала он увидел ее белую руку, отдергивающую портьеры, потом показалось ее лицо, обрамленное каскадом золотистых волос и слишком белое на фоне темных занавесок. Замок на окне щелкнул, рамы распахнулись, едва не ударив юношу по голове, и Лотта молча отступила, впуская Томаша в комнату, не задав ему ни одного вопроса о причинах столь неожиданного ночного визита. Юноша, тяжело дыша, ввалился внутрь и тут же упал в кресло, чтобы перевести дух. - Я уж думала разбойники на нас напали, - Лотта, улыбаясь, уселась на кровать напротив него. - Давно ты так ко мне не захаживал. Томаш молчал, лишь взирал на Лотту из под длинных черных ресниц, ее игривый тон тут же сбил его с толку и он немного разозлился на нее за подобное ребячество. Вся его решимость разом испарилась, словно лужи под лучами солнца, ночная рубаха, служившая девушке единственным одеянием, будоражила воображение юноши больше, чем тот мог предположить. Одна лишь мысль о том, что его брату будет дозволено касаться девичьего тела, ласкать его, целовать, приводила Томаша в ярость и он сжимал зубы в приступе безвольной ревности. - Ну что молчишь, будто воды в рот набрал? Томаш вздрогнул, действительно он до сих пор не сказал ни слова, как же глупо он сейчас выглядит. Он попытался отвести взгляд, осознав, что слишком откровенно любуется ей, но смотреть в сторону при разговоре показалось ему неприличным и он усилием воли сосредоточился на ее глазах. - Прости, - буркнул он, откашлявшись. - Я не знаю, правильно ли я поступил, придя к тебе... Ради Бога, надень хотя бы халат! - воскликнул Томаш в неожиданном порыве, поняв, что у него нет больше сил бороться с собой. - Ах, да, конечно. Она, казалось, тоже смутилась, внезапно осознав, что они давно уже не дети, и оставаться в тоненькой ночной рубашке в присутствии мужчины недопустимо, пусть даже то был другом ее детства. Темнота не позволила Кролоку различить на ее лице румянец, но судя по тому, как девушка потупилась, Томаш был уверен, что она залилась краской. Ее внезапная стыдливость немного ободрила юношу и он продолжил. - Вчера я узнал, что скоро сюда явится мой брат Генрих с отцом. Они будут просить твоей руки. На секунду Томашу показалось, что новость неприятно удивила Лотту, но она подавила так и не сорвавшийся с губ вскрик и быстро вернула себе обычное спокойствие. - Откуда тебе это известно? - От отца, я слышал, как он разговаривал с братом, - Томаш не стал уточнять, что подслушивал у двери. - Что ж... - протянула Лотта, она хотела еще что-то добавить, но открыв было рот, все же замолчала и отвернулась. - Ты что, не собираешься ничего предпринимать? - вскричал Томаш. Такая покорность злила его, когда не далее, как некоторое время назад он сам помышлял об убийстве брата, лишь бы избавить Лотту от брака с этим ужасным, своенравным, жестоким человеком. Но ей самой было по видимому все равно, с кем делить жизнь и с кем ложиться в постель, снова видение грубых рук Генриха медленно поднимающих вверх шелковую сорочку, ласкающих белую кожу, вырывающих из девичьей груди блаженный стон, промелькнуло у Томаша перед глазами, заставив его вскочить с кресла и подбежать вплотную к Лотте, черной скалой нависнув над ней. Девушка испуганно глядела на него, не понимая причин, столь неожиданной вспышки гнева. - Что смотришь? - прошипел Кролок. - Неужели тебе все равно? - Томаш, я не понимаю, о чем ты, - Лотта поджала дрожащие губы, похоже, его грубость обидела ее и слезы вот-вот готовы были покатиться из синих, как море, глаз. - Я ни с кем не помолвлена, мой отец никому не давал обещаний, Генрих - старший сын его друга, хорошая партия, как ни посмотри, я не понимаю, почему я должна отказываться. - Ты любишь его? - вскричал Томаш, заламывая руки. - Это не твое дело, кого я люблю, а кого нет. Я выйду замуж за того, за кого скажет отец, любовь редко бывает причиной для брака. - Ответь на вопрос: ты любишь его? - закричал Кролок и тут же осекся, испугавшись, что его могут услышать. - Не кричи, дурак, иначе мы пропали! Если тебе это так важно, то нет, Томаш, я его совсем не люблю. Но подумай, этот брак выгоден всем, даже мы с тобой сможем чаще видеться, я так дорожу нашей дружбой... Из груди Томаша вырвался страшный стон, больше похожий на вой раненого волка, он упал на колени и, приблизив свое лицо к лицу Лотты, которая от ужаса вцепилась одеревеневшими руками в простыни, зашептал: - Если ты выйдешь за него замуж, ты больше никогда не увидишь меня. Если я задержусь хотя бы на минуту, то я убью его, ибо мне проще стать братоубийцей, нежели смотреть, как он целует твои губы, как его рука ложится на твою талию, как за вами закроется дверь спальни, под которой я останусь лежать, словно твой верный пес, и каждый твой стон, доносящийся оттуда будет разбивать мое сердце на тысячи осколков. А потом я сломаю дверь, убью Генриха и увезу тебя прочь отсюда, как можно дальше, в Вену, в Париж, в Лондон, в Новый Свет, где никто не найдет нас и ты будешь принадлежать только мне одному, я никуда не отпущу тебя, я не отдам тебя никому другому. Вот почему, если ты решила стать женой Генриха, то скажи мне об этом сейчас и я покину это место, пока не случилась страшная беда, - с этими словами Томаш упал к ее ногам и принялся истово целовать ее маленькие пальчики мокрыми от пролившихся слез губами. - Томаш, мой бедный Томаш, - шептала Лотта, гладя его спутанные волосы и выуживая из них оставшийся репейник. - Посмотри на меня. Томаш поднял на нее полный мольбы взгляд, она слегка наклонилась к нему, и он оказался окутан каскадом золотых волос, словно платком, потом она обхватила ладонями его щеки и прильнула губами к его губам. - Лотта, - прохрипел Томаш. - Что значит этот поцелуй? - Что еще может означать поцелуй подаренный девушкой молодому человеку, как не то, что она влюблена. - Лотта, - руки Томаша легли ей на поясницу и даже сквозь двойной слой ткани он чувствовал распаляющий жар девичьего тела. - Лотта, что же нам делать? Умоляю, давай сбежим, сбежим прямо сейчас, собирайся, на опушке меня ждет лошадь. - Нет, глупый, - Лотта улыбнулась и поцеловала его покрытый испариной лоб. - Мы не можем так просто сбежать, пока мы не испробовали другие средства. - Но какие? - вскричал юноша, вновь впадавший в отчаяние. - Твой отец никогда не согласится отдать тебя за младшего сына, который все равно, что нищий, он силой заставит тебя, а меня и вовсе отошлют прочь, если мы откроемся. - Теперь, милый, ничто не заставит меня выйти замуж за твоего брата, скорее я убью себя. - Нет, тогда и я умру в то же мгновение. - Но все же жить мне хочется гораздо больше, поэтому у меня есть идея. Иди ко мне. Лотта схватила Томаша за локти и потащила его вверх, заставляя подняться с колен. - Какой ты грязный, - она скривилась, отряхивая оставшуюся на руках пыль. - Сними камзол и садись рядом со мной. Томаш повиновался, когда Лотта заявила, что у нее есть решение поглотившей его проблемы, он успокоился и молча делал то, что она ему говорила. - Ну же, что ты сел на самый краешек? - ее ладонь скользнула по его шершавой щеке и легла на макушку. Она поцеловала его глаза, кончик носа, уголок губ, Томаш млел под лаской и пытался поймать ее губы своими, но они все время убегали от него, прячась то за мочкой уха, то на подбородке, то на шее. Пока ее губы играли с ним, ее ловкие пальчики расстегивали перламутровые пуговицы его жилета и почти добрались до самой последней, когда широкая ладонь схватила их, останавливая их напор. - Что ты делаешь? - прохрипел Томаш. - Я не могу. Вместо ответа Лотта вновь поцеловала его губы. - Молчи, - шептала она и ее горячее дыхание приятно щекотало его ухо. - Я знаю, на что иду. Лотта никогда не была столь близко к нему, если у Томаша и было какое-либо желание сопротивляться ей, то оно тут растаяло, словно снежинка на теплой ладошке. Он сжал ее плечи, чтобы оттолкнуть ее, но вместо этого еще крепче прижал. Его прикосновения были отрывистыми, его руки дрожали и пальцы так сильно сдавливали ее кожу, что иногда Лотта вскрикивала от боли. Но она ничем не упрекала его, лишь шептала "Тише, мой мальчик, мой бедный мальчик" и целовала его белую атласную кожу. Длинные шелковые волосы ласкали его плечи, тонкие девичьи руки срывали последние остатки одежды, а налившиеся кровью алые губы блуждали по его телу, оставляя на каждом сантиметре кожи жар поцелуя. Танец страсти закружил Томаша и понес прочь, он ничего не видел и не слышал, только чувствовал. Его тело то все сжималось, то расслаблялось под лаской, растекаясь, как расплавленное масло. Холод волнительной дрожи сменялся жаркой волной удовольствия, накрывавшей его с головой. Он хотел утонуть в этой волне и никогда больше не выплывать, влекомый ко дну, тяжестью неизбежно наступившей утренней неги, которая всегда охватывает любовников с приближением рассвета. Томаш в ту ночь, так и не уснул, пребывая в стране юношеских грез и мечтаний, а Лотта спокойно дремала у него на плече. Он удивлялся ее способности быть столь невозмутимой и надеялся, что ее спокойствие как-то передастся и ему, потому что, чем светлее становилось небо за окном, тем сильнее Томаша охватывало странное волнение, которое бывает у ученика, который не выучил урок и должен был держать ответ перед учителем. В окно, так и оставшееся незакрытым проникал прохладный утренний бриз, он неприятно холодил кожу и Кролок укрыл себя и Лотту одеялом. Скоро придется разбудить ее, ведь ему непременно нужно вернуться домой до того, как все в замке проснутся. Он посмотрел на нее, бледное лицо с легким румянцем было безмятежно, лишь реснички легко подрагивали. Томашу захотелось поцеловать ее призывно открытый ротик, но он боялся вернуть ее в реальность из страны радужных грез, где она сейчас гуляла по райским кущам. Тем не менее, ему пришлось разбудить ее легким поцелуем во влажный висок. - Мне пора, - прошептал он, когда увидел перед собой два синих озера широко распахнутых глаз. - Приходи вместе с отцом и братом, - она уткнулась носом в его плечо и крепко сжала его руку. - И что мне делать? - спросил он, немного раздражаясь тем, что она не посвящала его в свой план. - Ничего, я все сделаю сама, прости, что ничего не рассказываю тебе, помни, что я тебя люблю, - добавила она, заметив обиду в его глазах. - Теперь тебе пора, уходи. Томаш сорвал еще один поцелуй со свежих девичьих губ, как давеча срывал наливное яблоко. Он хотел бы еще оставаться в тепле ее объятий, но приближающийся рассвет гнал его прочь в холодное августовское утро. Томаш оделся и, не оглядываясь, выскочил в окно, утренний туман поглотил его и до замка он добрался спокойно. Лишь дикий страх грыз его сердце и он тут же серой мышью прошмыгнул в свою комнату. По пути ему всюду мерещились слуги, словно жирные коты, караулящие бедную мышку, но в пустых коридорах замка Томаш так никого и не встретил, и как только он затворил дверь своей спаленки, пропели третьи петухи. Младший Кролок так и не заснул в то утро, он лежал на не расстеленной постели в сорочке и панталонах и даже не пытался закрыть глаза, ибо только стоило ему смежать веки, его тут же одолевали тысячи разных мыслей, словно помойные мухи, роясь у него в голове. Но больше всего Томаша мучил страх, подлый, мерзкий страх опутывал и сковывал все тело. Юноша боялся, боялся за себя, за Лотту, за их будущее. Лотта не посвятила его в свои планы, и это заставляло его трястись еще сильнее, ибо он и представить не мог, какое испытание ждало его у фон Калленбергов. Только бы не дрогнуть, не испугаться в последний момент, не предать Лотту, для которой пути назад уже нет, которая всем пожертвовала ради него. Нет, он не имеет права отступить, и для него теперь тоже путь назад закрыт. Чем бы не закончился сегодняшний день, он будет бороться до конца, за себя и за Лотту. С этими мыслями Томаш пролежал до завтрака, глянул в окно, увидел, как высоко уже забралось солнце и тут же вскочил с постели. Быстро умылся, сменил сорочку, натянул камзол и сбежал вниз. В столовой уже восседала его мать и два брата, запах горячей пищи щекотал носы, но никто не смел приступить к трапезе в отсутствие графа. Томаш, едва слышно поздоровавшись, юркнул на свое место и тут же уставился в пустую тарелку. - Ты хорошо себя чувствуешь? - спросила графиня у своего младшего сына. По всей видимости, ее все еще тревожил их недавний разговор. - Благодарю, мама, у меня все прекрасно, - буркнул Томаш, не поднимая глаз на мать, ибо боялся, что проницательная графиня может слишком много в них увидеть. Наконец, в столовую явился граф. Лицо его выражало крайнюю степень довольства, и он был в явно хорошем расположении духа, хорошем настолько, что даже похвалил фехтовальные успехи непутевого младшего сына, а принявшись за свой завтрак, снисходительно добавил: - Можешь в воскресенье поехать с нами к Калленбергам, Томаш. Я знаю, ты любишь бывать у них. - Да, отец, - Томаш сухо кивнул, всей своей сущностью боясь выдать наполнившее его ликование. Ему даже не пришлось просить отца взять его, значит, у графа не будет повода ничего заподозрить, пока все не случится. Юноша хотел облегченно выдохнуть, но страшился хотя бы малейшим движением навлечь на себя какие-либо подозрения, поэтому его дыхание оставалось едва слышимым. То, что его отец говорил дальше, юноша старался не слушать. Граф бахвалился, довольный, что соединит столь уважаемые немецкие семьи, заранее поздравлял Генриха с прекрасной партией. Старший брат выглядел не очень-то довольным, но во всем поддакивал отцу. Иногда он с презрением поглядывал на Томаша, словно знал, что младший Кролок сам с удовольствием оказался бы на его месте. Но хорошо смеется тот, кто смеется последним, думал Томаш и еще сильнее стискивал зубы. В воскресенье они выехали после полудня, Генрих вырядился словно петух: натянул на себя расшитый золотом камзол, сапоги начистил до блеска и прицепил к поясу шпагу в ножнах, инкрустированных драгоценными камнями, и когда вышел на солнце стал переливаться всеми цветами радуги. Отец не отставал от старшего сына, и лишь Томаш был одет скромно в коричневый камзол, а шпагу он и вовсе не посчитал нужным взять. От поездки верхом отказались, граф решил организовать самый лучший выезд, хотя Томаш и недоумевал, к чему стремиться произвести впечатление на человека, который и так был достаточно осведомлен о доходах фон Кролоков. Тем не менее, младший сын не высказал своего мнения, да его бы все равно никто не стал слушать, и карету, украшенную фамильным гербом фон Кролоков, запрягли четверкой лошадей. Кожа животных лоснилась на солнце, а грива была ухоженнее, чем волосы у некоторых людей. От всей этой помпезности Томаша замутило, и он поспешил забраться в карету, где со вздохом прикрыл глаза, думая о том, что он сможет предложить Лотте в сравнении со своим братом. На любовь не построишь дом и не купишь еды. Доехали быстро, хотя Томаш всю дорогу надеялся, что их что-нибудь да задержит, так сильно он стремился отсрочить неминуемый момент, когда все карты будут вскрыты, и он либо получит огромный выигрыш, либо проиграет все, что имеет. Иногда ему казалось, что Шарлотта передумает, или сделает нечто такое, что, наоборот, разлучит их навсегда. И чем ближе они подъезжали к дому фон Калленберга, тем сильнее росло беспокойство Томаша. Встретил Кролоков барон самолично, как очень желанных и дорогих гостей. Их разместили в большой гостиной с гобеленами, где мужчины расположились в ожидании появления Шарлотты. Томаш почти дрожал, ему было трудно дышать, воздух, казалось, наполнился напряжением и превратился в густую массу, которая с трудом попадала в легкие. Юноша разглядывал остальных, пытаясь понять, чувствуют ли они тоже самое, что и он, но вальяжная посадка старших Кролоков и фон Калленберга давала понять, что они были спокойны, как сытые волки. Наконец, дверь отворилась, и в комнату, наполняя ее ароматом лаванды, вошла Шарлотта. Она вежливо поздоровалась со всеми, каждого одарив приветственной улыбкой. Если девушка и испытывала волнение, то ничем не показывала этого, наоборот, она держалась уверенно и с первой секунды своего появления царила в комнате, привлекая на себя всеобщее внимание. Томаш вновь почувствовал себя ничтожным по сравнению с ней. - Что ж, папа, - спросила Шарлотта, продолжая улыбаться. - Зачем вы изволили позвать меня в вашу скучную мужскую компанию? Барон встал и, выйдя в центр комнаты, обратился к дочери: - Мой старый друг фон Кролок, - легкий кивок в сторону графа. - Оказал нам большую честь и просил твоей руки для своего старшего сына и наследника. Я дал свое согласие, осталось тебе дать свое. Шарлотта ничего не ответила, лишь продолжала изумленно взирать на отца. Воцарилось молчание, которое с каждой минутой становилось все нервознее. Генрих перестал самодовольно улыбаться и заерзал в кресле. Граф фон Кролок, все еще не сомневающийся в исходе предприятия, продолжал лучиться спокойствием. - Отец, это невозможно, - промолвила Шарлотта и вскинула руку перед собой, чтобы сдержать барона от гневного выкрика. - Я уже давно люблю младшего сына графа фон Кролока и собираюсь за него замуж. Барон в два шага подпрыгнул к дочери, словно разъяренный лев, атакующий беззащитную лань. Он схватил ее за руку и, поставив на ноги, прошипел ей в лицо: - Мне плевать кого ты там любишь! Я дал слово и не позволю тебе опозорить мое имя. Шарлотта смотрела барону прямо в глаза и, хотя она вся дрожала, голос ее звучал холодно и уверенно: - Я полагаю, господин граф позволит вам взять свое слово назад, когда узнает, что я ношу под сердцем ребенка. Все присутствующие в комнате замерли, как замирают деревья перед сильным порывом ветра. Разъяренные взгляды трех мужчин были направлены на Томаша, и в глазах их горел хищный огонь. Граф фон Кролок первым очнулся от оцепенения. - Я убью тебя, сукин ты сын, - слова вылетали из его рта словно плевки. - Мало того, что ты глуп и слабоволен, так ты еще и подлец. Так вот в чем заключался ее план! Такому заявлению нечего противопоставить, но младший Кролок теперь выглядел перед всеми коварным соблазнителем. Первым желанием Томаша было убежать, сесть на лошадь и ускакать куда глаза глядят, подальше от всего того кошмара, что происходил сейчас в этой залитой солнцем комнате дома фон Калленбергов. Однако он совладал с собой и, хотя сначала инстинктивно вжался в кресло, услышав грозные слова отца, но потом выпрямился во весь рост и, подойдя к Шарлотте сел рядом с ней. Томаш тут же обнял ее, заявляя на девушку свои права. - Я признаю, что поступил бесчестно, - он старался говорить как можно спокойнее, но иногда голос все равно предательски срывался на фальцет. - И я готов исправить содеянное. Я люблю Лотту и хочу жениться на ней. - Жениться! - закричал граф, вскочив со своего места. - Ну уж нет! Я сгною тебя! Ты отправишься в армию, будешь воевать с турками, такие как ты там долго не протянут. Шарлотта выйдет за твоего брата и точка, от ребенка еще не поздно избавиться. - Никогда! - подал голос, молчавший доселе Генрих. - Я не женюсь на подстилке этого ублюдка! - Не смей! - взвизгнул Томаш. - Молчать обоим! - взревел старший Кролок. Лотта сильно сжала ладонь Томаша, не давая ему вступить в перебранку с братом, юноша, повинуясь ей, затих. - Думаю, нам надо поговорить наедине, Кролок, - взял слово барон. - Генрих, ступай домой, я весьма сожалею, что моя дочь оказалась не лучше продажной девки. А вы двое, - он бросил тяжелый взгляд на Лотту и Томаша. - Оставайтесь здесь и только посмейте хотя бы на шаг отойти от этой комнаты. Они оба сидели на диване, ожидая возвращения своих судей, уже вынесших приговор. Правая рука Томаша и левая рука Шарлотты лежали рядом на мягкой бархатной обивке, но они не решались коснуться друг друга. Надзирать за ними был приставлен грозный лакей, который периодически охаживал их злобным взглядом словно кнутом. Томаш опустил голову и рассматривал их руки. Он аккуратно подвинул свой мизинец и коснулся им большого пальца Шарлотты. От неожиданного прикосновения она слегка вздрогнула, но тут же умело это скрыла. Ей хотелось взглянуть на Томаша, но она не решилась, рассудив, что переглядывание тоже не будет поощряться грозным лакеем. Если все закончится благополучно, у них будет целая жизнь, чтобы насмотреться друг на друга. Тревожно скрипнула дверь, и в комнату вошли граф фон Кролок и барон фон Калленберг. Граф сел в кресло, со вздохом откинувшись на резную спинку, барон остался стоять. С минуту оба хранили молчание, потом откашлявшись заговорил барон. - Вы поженитесь, - констатировал он. Томаш, не верящий своему счастью, готов был заключить Шарлотту в объятия, но тяжелый взгляд барона его остановил. - Свадьба состоится как можно скорее, до венчания вы не должны видеть друг друга, и только попробуйте ослушаться. Потом вы сразу уедете. Я подыщу вам жилье и назначу содержание, чтобы вы оба не умерли с голода. Томаш хотел было возразить, что они справятся сами, но подумав, понял, что это не так. Он бросил испуганный взгляд на графа, тот лишь закинул ногу на ногу и вальяжно произнес: - Радуйся, что у барона доброе сердце. Я предлагал отправить тебя в поход против турок, а ее в монастырь. Короткое время до свадьбы показалось юноше сущим кошмаром. Старший брат издевался над ним при полном попустительстве отца. Граф вообще предпочитал делать вид, что Томаша просто-напросто не существует. Лишь мать пыталась как-то ему помочь, но мужчины ни во что не ставили ее мнение, и поэтому ей оставалось лишь утешать своего бедного сына. Разлука с матерью - единственное, что тяготило Томаша, а в остальном он грезил тем днем, когда Шарлотта станет его женой, и он сможет увезти ее подальше отсюда. Несмотря, что время издевательски тащилось, словно старый изможденный путник, день свадьбы неминуемо приближался и, наконец, наступил. В церкви присутствовали лишь родители, две незамужние сестры жениха и отец невесты. Соседям об этой церемонии много знать не следовало. Но ничего из этого не омрачило радости жениха и невесты, которые просто наслаждались тем счастьем, которое до сих пор казалось им сладостным сном. Пока за ними не закрылись двери церкви, Томаш не мог до конца поверить, что это происходит с ним. Он улыбнулся жене и поцеловал плачущую мать. Жаль, он не мог забрать ее с собой. Втроем они стали бы самой счастливой семьей на свете, но в жизни всегда приходиться чем-то жертвовать, и счастье редко бывает полным. Не было никаких празднований, покинув церковь, жених и невеста переоделись в дорожную одежду и, простившись с родными, отправились в новую жизнь.