Опавшие листья

Трансильвания, 1601 год. Яркое весеннее солнце, пробиваясь сквозь неплотно задернутые шторы, мягко щекотало своими лучами лица крепко спящих юноши и девушки. Девушка, что-то пробормотав во сне, повернулась к назойливому светилу спиной, веки же юноши дрогнули, он открыл глаза и тут же сощурился. Осторожно, чтобы не будить жену, он встал, оделся и, стараясь не наступать на скрипучие половицы, вышел из комнаты. В кухне суетилась Ленхен - их единственная служанка, большего они себе позволить не могли. Ленхен одна тянула на себе обязанности целого штата прислуги: готовила, стирала, убирала, но пары ее рук, пусть ловких и проворных, не хватало на все, и многое приходилось делать Шарлотте. Мужскую же работу Томаш выполнял сам. Сначала им обоим было трудно к этому привыкнуть, они едва смогли научиться одеваться без посторонней помощи, вставать ни свет ни заря и заниматься еще хоть чем-нибудь, кроме уроков, чтения и балов. Но за те три года, что они прожили в этом скромном коттедже на окраине небольшой деревеньки, оба поднаторели в работе и умело справлялись со своими обязанностями. Однако радоваться этим обязанностям супруги так и не научились. Томаш со слезами на глазах наблюдал, как Шарлотта уродовала свои белые аристократические ручки, стирая белье в холодной воде, как носила скромное серое платье с передником вместо богато расшитых одежд из шелка и бархата, которых заслуживала ее стройная, хорошо сложенная фигура. Он во всем обвинял себя, называл себя эгоистом, говорил, что Шарлотте следовало выйти за его брата, тогда бы она ни в чем не знала нужды. Когда на Томаша находило подобное настроение, жена крепко обнимала его и заверяла, что была очень-очень счастлива, ласково улыбалась. Тепло от ее лучистой, солнечной улыбки согревало его душу, и ему становилось гораздо легче. Томашу казалось, что не будь рядом с ним такой жены, он сошел бы с ума или просто напросто сдался, в любом случае, он был бы очень несчастлив. Шарлотта была его главным богатством, и он безмерно дорожил ей. Тем не менее, ренты, которую выделял им барон фон Калленберг едва хватало, чтобы сводить концы с концами. Томаш постоянно думал, где бы ему заработать денег. Он даже собирался пойти в армию, прослышав, что платят там очень хорошо, но от этой мысли Шарлотта пришла в ужас и всю ночь проплакала, так что об армии пришлось забыть. Других идей у бедного Кролока не было, и часто он впадал в отчаяние. Ему было стыдно быть у кого-то на содержании, но он понятия не имел, где он мог бы работать. Летом Ленхен продавала на деревенской ярмарке выращенные на небольшом огороде овощи и фрукты, они держали кур и коз, и Шарлотта думала замахнуться даже на корову, но Томаш смотрел на это предприятие со скепсисом. В прошлом году они едва осилили кобылу, Маковка не была лучшим представителем лошадиной породы, но на большее у супругов не хватило средств, а обходиться в хозяйстве без лошади дальше не представлялось возможным. Томаш раздумывал над тем, чтобы переехать в город, где ему было бы проще найти себе занятие и, наконец, перестать зависеть от барона фон Калленберга, но Шарлотта противилась этому, сырой городской климат был для нее вреден, и она не желала покидать привычную ей деревенскую пастораль. Брак, который обещал столько счастья, был будто бы кем-то проклят. Молодые люди были женаты уже третий год, но детей у них по-прежнему не было. Это чрезвычайно печалило их обоих, ибо они желали как можно скорее услышать в доме веселый топот детских ножек. Шарлотта говорила, что это Божья кара за обман, ведь чтобы пожениться, ей пришлось солгать о своей мнимой беременности, а уехав, они написали родителям, что девушка не доносила ребенка. Томаш не разделял этого мнения, ведь их вынудили на ложь обстоятельства и окружающие люди, значит, сами они совершенно не повинны в этом грехе. Поначалу, когда ничего не происходило, Томаш все время повторял себе, что еще рано, что так бывает, и ничего страшного в этом нет. Однако к концу первого года, он начал беспокоиться уже всерьез, а теперь и вовсе решил, что им обоим так и предстоит коротать жизнь лишь в обществе друг друга. - Ничего, - говорил он жене. - Я не наследник, на мне нет ответственности. Нам с тобой и друг с другом очень хорошо, правда ведь? Шарлотта кивала, но глаза ее были затуманены пеленой печали, она грустно улыбалась мужу и молчала. Ее нежный и в тоже время столь обреченный взгляд разрывал ему сердце. Томаш брал покрасневшую и огрубевшую от работы руку жены в свою и целовал ее пальчики, а она клала голову ему на плечо и тихо плакала. Известия из дома тоже не радовали: в первый год после его свадьбы умерла бабушка Ванда - нянька Томаша, он очень горевал и жалел, что не смог проститься со старушкой, которая уже начала казаться ему вечной. В добавок ко всему, целых два лета подряд оказались дождливыми, и поля стояли затопленные водой. Урожая собрали мало, крестьяне голодали, да и хозяевам приходилось не сладко. Печаль ненадолго развеяла свадьба одной из сестер Томаша, которую удалось наконец-то пристроить за дворянина средней руки, но родители были рады и этому. Теперь с ними осталась лишь младшая дочь Алиса, которую они надеялись также в скором времени выдать замуж. Обо всем этом Томашу писала мать, которая с самого первого дня не прекратила общения с сыном. Юный фон Кролок получал от нее толстые письма, исписанные ее мелким аккуратным почерком. Иногда поверх чернил Томаш замечал засохшие капли влаги: мать плакала, когда писала. Ему так хотелось вновь увидеть ее, но путь в замок был ему заказан, а приглашать графиню в их коттедж, где ее и разместить-то негде, было стыдно. Не такого желала она для своего любимого сына, и мысль об этом клещами сжимала сердце юноши всякий раз, когда он видел размазанные от слез чернила. Этой зимой из дома пришло самое страшное известие: Кристоф - средний сын графа фон Кролока - упал с лошади и сломал позвоночник. Пролежав несколько дней прикованным к постели, несчастный перерезал себе вены ножом для разрезания страниц. Томаш не знал, что он чувствовал, когда читал полное страданий материнское письмо. Он никогда не любил никого из своих братьев, но горе графини причиняло ему боль. Когда, прочитав письмо Шарлотте, Томаш взглянул на нее, ответом ему был такой же пронзительный взгляд. Жена встала со своего стула, подошла к Томашу и обняла его. Он уткнулся носом в грубоватую ткань ее платья, от которой, скрытый за запахами животных, земли, гари, копоти и пыли, еще скрывался едва различимый аромат лаванды. - Это что-нибудь значит для нас? - спросила она дрожащим голосом. - Я думаю, это значит, что Генрих теперь унаследует все. Вряд ли отец смягчится к нам. - Но ведь горе меняет людей! - воскликнула Шарлотта. - Моя бедная, наивная девочка, - Томаш еще крепче прижал ее к себе. - Ты судишь всех по своему характеру и не понимаешь, что ты гораздо выше и благороднее их. - Возможно, твой отец просто ищет способ помириться с тобой, но из-за своей гордости... - Гордость тут не при чём, - перебил ее Томаш. - Граф фон Кролок ненавидит меня. Ты видишь, что даже мать не упоминает его, чтобы меня не печалить. Шарлотта тяжело вздохнула и опустилась мужу на колени. - Поцелуй меня, Томаш, - прошептала она. - Или я не вынесу всего этого кошмара. Он с радостью повиновался, поцеловав ее в сухие, потрескавшиеся губы. Его рука погладила выцветшие на солнце, но все такие же мягкие волосы жены, она прикрыла глаза и положила голову ему на плечо. - Пойдём, - шепнул он. - Ты устала, я отнесу тебя в постель. Найдя однажды путь к чьему-нибудь дому, беда так и продолжает наведываться туда и скоро становится привычной гостьей. Не успел еще созреть урожай в маленьком огороде Шарлотты, как Томаш привез с городской почты письмо. Автором его был сам граф фон Кролок, что весьма насторожило и встревожило Томаша и его жену. Едва спешившись, он кликнул ее из птичника, где она кормила кур, и вдвоем они отправились на кухню, чтобы скорее прочесть странное послание. Дрожащими руками Томаш сломал винного цвета печать с фамильным гербом Кролоков и неуклюже расправил дорогую бумагу.

Писано 29 числа июля месяца 1601 года в родовом замке фон Кролоков

Любезный сын, Хотя ты, безусловно, не заслуживаешь такого обращения, но я пообещал себе быть вежливым и терпимым с тобой, даже несмотря на то, что ты причинил мне столько горя и волнений. Согласно Евангелию, даже вор заслуживает прощения, если покается, а ты, я уповаю, глубоко раскаиваешься в содеянном, посему я исполняю данное себе обещание с легким сердцем. Не буду, однако, и далее отступать от темы моего послания, которое, вероятно, крайне тебя удивило. Со скорбью в душе я вынужден сообщить тебе, что месяц назад очередное несчастье постигло нашу семью и весь наш край: незваной гостьей к нам явилась оспа. Множество крестьян умерло страшной смертью, но пишу я тебе лишь потому, что болезнь не прошла и мимо нашего замка. Мы похоронили двух лакеев, горничную и конюха, но самое страшное в том, что жертвой недуга стал и мой возлюбленный сын Генрих, твой старший брат. Он был молод и силен и отчаянно боролся с болезнью, но сил его не хватило на победу. Бедный Генрих скончался у меня на руках, ввергнув всю нашу семью в глубочайшую скорбь. Едва мы похоронили Кристофа, как семейный склеп вновь пришлось открывать. После похорон мне, несмотря на мучившее меня горе, пришлось задуматься о будущем нашей семьи и графского титула. Ты прекрасно понимаешь, что первым в очереди наследником теперь становишься ты, но так как ты своим весьма недостойным поведением навлек страшный позор на нашу семью, то я счел нужным подумать о том, чтобы завещать замок и титул единственному сыну моего непутевого младшего брата. Скажу без обиняков, что раздумывал я над этим весьма серьезно. Ты сам должен понимать, что роль феодала, занимающего ведущее положение в округе тебе не по плечу, ты слишком прост, наивен и глуп. Ральф, в свою очередь, сметлив и находчив, он пышет здоровьем и, ко всему прочему, хороший охотник. Будь я беспристрастен в своем выборе, то без всяких сомнений тут же выбрал бы его. Однако ты, хотя и совсем не похож на меня, все же мой родной сын, и в твоих жилах течет моя кровь, к тому же, жена твоя - дочь не менее благородной фамилии, и тот позор, который ты обрушил на эту бедную девушку, нам удалось успешно скрыть. Таковы были мои рассуждения, и, как ты можешь догадаться, я принял решение в твою пользу. С сего дня ты можешь официально именоваться виконтом фон Кролоком. По получении моего письма, немедленно собирай вещи и приезжай с женой в замок. Я уже составил программу твоего обучения, и мы приступим, как только ты вернешься. Я уверен, мне еще удастся залатать прорехи в твоем образовании. Засим завершаю свое послание, дабы даже людям с нашими средствами надлежит экономить столь дорогую бумагу. Граф фон Кролок Закончив чтение, Томаш опустил письмо на стол и уставился на этот клочок желтоватой бумаги, будто бы пытался сжечь его взглядом. Его пальцы с остервенением сжимали столешницу. Шарлотта, слишком хорошо знавшая настроения своего мужа, подскочила к нему и опустила руки ему на плечи, осторожно поглаживая. Она чувствовала, как он дрожал от злости под ее ладонями. - Неси бумагу и чернила! - процедил он сквозь зубы. - Томаш, милый, что ты хочешь написать? - Я отвечу, пусть хоть Господу Богу оставляет свой замок, - Томаш вскочил, неосторожно сбросив ее руки. - Мне не нужны его подачки, и я не собираюсь терпеть унижения и попытки управлять мной! Ему же претит сама мысль о том, что я стану графом фон Кролоком! Каждое слово в этом пасквиле пышет ядом и направлено на то, чтобы принизить меня, чтобы я снова почувствовал себя ничтожеством. А я не хочу! Не хочу! - он стукнул кулаком по столу так сильно, что Шарлотта дернулась от страха. - Я хозяин в своем собственном доме, пусть и бедном. Большего мне не надо. В тот день они больше не касались этой темы, хотя Шарлотте удалось уговорить мужа не писать отцу ответного письма пока гнев юноши не пройдет. Она говорила спокойно, объясняла внятно и нежно, успокаивающе гладила его по руке. Ему ничего не оставалось, как внять ее доводам и согласиться. На следующий же день Шарлотта решила осторожно зайти немного дальше. - Знаешь, я подумала, - начала она, когда они сидели за обедом. - Ты же давно хотел увидеться с матушкой... - Да, - Томаш отрешенно кивнул. - Я очень скучаю. - Послушай, - Шарлотта протянула руку через стол и дотронулась до его пальцев. - Только не сердись, хорошо? - Я не могу сердиться на тебя, - он покачал головой и грустно улыбнулся. - Давай примем приглашение твоего отца и приедем. Томаш хотел что-то возразить, но Шарлотта жестом остановила его. - Прошу тебя, мы же сможем потом уехать! А ты повидаешь мать, я навещу отца. Может быть, не все так плохо, такое горе должно было смягчить сердце графа, я верю. - Смягчить? - Томаш всплеснул руками и едва не сбросил на пол тарелку. - Тебе перечесть его письмо? Это не приглашение, а приказ. Я более не желаю подчиняться его приказам. Шарлотта умолкла, но своей затеи не оставила. Каждый день, стараясь улучить момент, когда ее муж был в благодушном настроении, она как бы невзначай возвращалась к нужной ей теме. Сначала Томаш отбрыкивался и сильно гневался, но постепенно ее разумные доводы и ласковая настойчивость, смягчили его, как тепло смягчает масло. В конце-концов, он махнул на все рукой и дал свое согласие. Долго временить с отъездом не стали. Оставив дом на Ленхен, пешком они добрались до ближайшего городка, откуда Томаш отправил отцу письмо, сообщая о своем прибытии. В городе они на последние сбережения наняли карету, которая должна была доставить их в замок фон Кролоков. Шарлотта радовалась, предвкушая скорую встречу с отцом, Томаша же терзало смутное беспокойство. Едва он успел освободиться от графа, как тот снова завлекал его в плен. Ну нет, на этот раз отцу не удастся подчинить его своей воле, он не позволит ему этого. Теперь на его стороне будут мать и жена, а граф окажется один против их всех. Сестра не в счет, вряд ли с ее мнением кто-нибудь считается. Когда на излучине дороги показались возвышающиеся над густым лесом шпили замка, Томаш, сам того не желая, высунулся из окна кареты и вперил взгляд в величественных каменных исполинов. При виде знакомого черного силуэта сердце его забилось чаще. Построенная триста лет назад цитадель казалась незыблемой и вечной. Чтобы не происходило в этих каменных стенах, замок оставался лишь молчаливым свидетелем, сохраняя в своей памяти радости и драмы рода фон Кролоков, первые представители которого явились сюда из Баварии почти четыреста лет назад. Что ждет самого молодого фон Кролока в доме, который должен быть ему родным, но вместо этого кажется пугающим и приносящим лишь несчастье? Это было никому не ведомо, но Томаш был уверен, что готов к любому удару судьбы. На подъезде к замку начал накрапывать дождь, а когда карета проехала сквозь кованные ворота, ливень уже припустил во всю. Оставив кучера на попечение тут же подбежавшего к ним конюха, молодые люди быстрее побежали к дому, чтобы не промокнуть. В дверях они столкнулись с Алисой - сестрой Томаша. Вид девушки напугал молодого Кролока: бледное, заплаканное лицо, траурное платье. Увидев старшего брата, Алиса вздрогнула и произнесла едва слышно: - Здравствуй! А мы ждем вас только завтра. - Мы решили ночь провести в дороге, вот и приехали немного раньше, - неловко улыбнулся Томаш. Алиса крепко обняла брата и расцеловала невестку, что весьма удивило юношу, ибо он никогда не был близок с кем-либо из братьев или сестер. От Томаша не укрылось, что она смотрит на него словно бы с жалостью, будто бы она уже знает заранее, что ждет его здесь. От этого взгляда молодой человек поежился. - Проходите, вы оба, наверное, очень устали, - жестом Алиса пригласила их внутрь. - Раду, будь добр, отведи господина виконта и его супругу в их комнаты. Раду - старый лакей, которого Томаш помнил с детства поклонился и величаво произнес: - Добро пожаловать домой, Ваша Милость! Томаш в ответ лишь кивнул, предоставив жене рассыпаться в приветствиях и благодарностях. От того, как старик Раду обратился к нему, юноше стало не по себе, будто бы на шею ему набросили ярмо, освободиться от которого он был уже не в силах. Граф отвел молодым людям комнаты на втором этаже замка, недалеко от бывшей спальни Томаша. Они включали в себя спальни виконта и виконтессы, которые соединялись через небольшую гостиную, две гардеробных, будуар Шарлотты и кабинет для Томаша. В своей комнате Томаш почувствовал себя неуютно почти сразу же: слишком громоздкая и богато отделанная мебель, тяжелые темные портьеры, стены увешаны картинами со сценами охоты, рядом с кроватью кто-то даже повесил оленью голову. Эта спальня явно предназначалась для Генриха, и Томашу казалось, что здесь он будто какой-нибудь вор или захватчик. Он положил себе все переделать, как только появится возможность, а пока пользоваться спальней жены, ведь он все равно не собирался ночевать с ней в разных комнатах. Переодевшись, супруги рука об руку спустились в гостиную. По дороге Томаш все время озирался по сторонам, рассматривая окружающую обстановку. Все, казалось бы, осталось на своих местах, но вместе с тем неуловимо изменилось. Слуги, как и вся семья, в знак траура были одеты в черное и передвигались по дому, словно тени, попавшие сюда из преисподней. Лица их были мрачными, голоса тихими, каждый старался быть как можно более незаметным. Дом отапливался плохо и от каменных стен веяло сыростью, кое-где появлялся первый налет плесени. Замок, казалось, поцеловала сама смерть, и он становился похож на холодную черную могилу. В гостиной в большом кресле у камина за вышивкой сидела Алиса. - А где все? - спросил Томаш, оглядывая комнату. Он ожидал, что родители выйдут встречать его гораздо раньше. - Где отец? Мама? - Я здесь, сын мой. Томаш обернулся на хриплый, усталый голос графа фон Кролока. Тот стоял на пороге, держась за ручку двери и сверлил своего отпрыска черными как ночь глазами. За три года, что юноша не видел его, отец сильно изменился, каштановые волосы графа еще сильнее поседели, он заметно похудел, кожа на лице покрылась красными пятнами, что говорило о тесной дружбе с бутылкой. Лишь взгляд старшего фон Кролока оставался таким же мощным и подавляющим. Однако теперь в этом сын ему не уступал, он более не опускал голубых глаз и находил в себе силы выдержать тяжелый взгляд отца. - Где мама? - повторил Томаш, на этот раз в его голосе звучало нетерпение. - Графиня фон Кролок больше к нам не выйдет, - в тоне отца Томаш почувствовал привкус злорадства. - Что? Почему? - Она уже месяц, как в могиле, - сухо и спокойно произнес граф, словно говорил о погоде. Томашу показалось, что у него закружилась голова, и лишь холодные пальцы Шарлотты, вцепившиеся в его руку, не давали ему потерять связь с реальностью. - Почему вы ничего мне не сказали? - глухо спросил он. - Как вы могли? Вы не дали мне даже проститься с ней. В голосе юноши смешались горечь и злоба, в голубых глазах собралась грозовая туча. Томаш стиснул кулаки и сделал шаг по направлению к графу, однако, Шарлотта успела схватить его за локоть и удержать. - Ты всегда был невоспитан, - просипел граф. - И слишком вспыльчив. Это плохие качества для виконта фон Кролока. Будешь бросаться на меня, слуги выволокут тебя вон и научат уважению к старшим! - Что вы сделали с моей матерью? - голос виконта срывался на фальцет. К глазам подступали предательские слезы, которые он сдерживал из последних сил, чтобы не показаться слабым перед отцом. - Почему же ты сразу обвиняешь меня? - граф сделал несколько шагов и вплотную приблизился к сыну. От старшего Кролока сильно пахло спиртным, и Томаш невольно поморщился. - Твоя мать заразилась, когда ухаживала за бедным Генрихом. - Это правда? - Томаш резко обернулся к вжавшейся в кресло сестре. Испуганная девушка усиленно закивала. - Почему вы не вызвали меня? - с горечью спросил Томаш. - Почему? Я ведь так любил ее. - Чтобы ты тоже подцепил эту заразу и умер? - в тоне графа звучала издевка. - Ненавижу, - прошипел Томаш и, вырвавшись из рук Шарлотты, убежал прочь. - Простите, - пробормотала девушка и поспешила вслед за мужем. Она нашла его в своей спальне, он лежал на постели, свернувшись калачиком, и плакал. Кажется, он даже не заметил ее появления. Шарлотта легла рядом и обняла его, она чувствовала, как напряжено его тело, сотрясающееся от рыданий. Осторожно она погладила его по волосам, по плечу, по спине, поцеловала мокрую от слез щеку. Под ее прикосновениями он начал успокаиваться, хотя слезы все еще бесконтрольно струились из глаз. Томаш повернулся к жене и очень крепко прижал ее к себе. - Умоляю, давай уедем, - прошептал он. - Хорошо, любимый, мы уедем далеко-далеко отсюда и никогда не вернемся. Но они не уехали. На следующее утро Томаш и Шарлотта, отправились на могилу графини фон Кролок. Юноша простоял там час под мелким раздражающим дождем, за это время он успел промокнуть, но, казалось, не замечал этого. Шарлотта смиренно ждала рядом с ним, ее пугали зловещие кресты, от сырости ей было холодно, но ради мужа она стойко сносила все испытания. - Идем, - наконец, бросил Томаш. - Граф даже не удосужился найти для нее место в фамильном склепе. Покинув кладбище, молодые люди отбыли к Калленбергам. Барон был счастлив наконец-то увидеть свою дочь, с зятем он успел за последнее время смириться, поэтому даже Томаш заслужил свою порцию сердечности. Братья же Шарлотты приняли их холодно, смотрели с презрением. Один из них даже посмел сказать, что это Томаш повинен в смерти своих братьев, за что тут же получил выговор от отца. Шарлотта этого не слышала, и муж решил не рассказывать ей вовсе, а сам продолжал злиться, молча стиснув зубы. Супруги задержались у Калленбергов на неделю, и в это время Томаш часто оставался один, потому что Шарлотте хотелось больше времени провести с отцом. Предоставленный сам себе, виконт фон Кролок гулял по окрестностям и размышлял. Думы его были тяжелыми, но один насущный вопрос требовал обязательного решения. Первым порывом Томаша было уехать скорее из этих мест и больше никогда не возвращаться, ведь со смертью матери, его здесь уже ничего не держало. Однако отъезд значил для него возвращение в бедный коттедж и продолжение существования за счет барона фон Калленберга, который мог также в любой момент умереть, а это бы значило для молодых людей лишение всякой поддержки, ибо на сыновей барона в этом вопросе рассчитывать не приходилось. Если раньше Томашу нечего было предложить жене, то теперь он мог бросить к ее ногам графский титул и все фамильные богатства. Нужно было только немного подождать. Граф фон Кролок был уже не молод, а если взять в расчет его образ жизни и пристрастие к выпивке, то долго он не протянет. Всего несколько лет, и Томаш окажется единственным владельцем всего имущества фон Кролоков, и никто более не посмеет ему указывать. Он будет все решать сам и, безусловно, станет гораздо лучшим хозяином, чем его отец. Эти идеи формировались в голове у юного виконта постепенно, но к концу их пребывания у Калленбергов он сообщил жене, что они остаются в замке. Шарлотта покорно приняла его решение и заверила, что всегда будет на его стороне. За эту поддержку Томаш был ей бесконечно благодарен, она придавала ему сил и уверенности в себе, давала надежду и согревала его измученную душу. Жизнь в замке, как и предполагал Томаш, оказалась трудной. Каждый день юноше приходилось противостоять властному отцу, который упорно пытался вылепить из сына копию покойного Генриха. Томашу нравилось вникать в дела, но на все он имел свое мнение, которое зачастую противоречило отцовскому. Это постоянно провоцировало бурные ссоры между отцом и сыном, которые очень печалили Шарлотту. Но самый крупный скандал случился через несколько месяцев после приезда виконта. Граф фон Кролок вызвал сына к себе в кабинет, к чему Томаш уже привык. Он шел туда, приготовившись к очередному бурному обсуждению, но тема, которую поднял граф, совершенно его озадачила. - Сколько лет ты уже женат? - спросил граф, когда Томаш устроился в кресле напротив него. - Что? - виконт удивленно хлопал глазами. - Я спрашиваю, сколько лет ты уже женат? - раздраженно повторил граф. - Четыре без малого, - протянул Томаш. - И ты спишь со своей женой? - Отец, я не понимаю... - Отвечай мне, - граф со всей силы ударил кулаком по столу. - Да, - Томаш отвернулся, ему вовсе не хотелось обсуждать с этим грубым, беспринципным человеком свою жену. - Тогда почему у вас до сих пор нет детей? Руки Томаша, лежащие на коленях сжались в кулаки. Так вот к чему клонит отец: от виконта ждут наследника. - Бог не наградил нас таким счастьем, - скромно ответил Томаш и умолк. - Слишком долго... - недовольно протянул граф. - Видимо, та первая беременность повредила здоровье твоей жены, и она не способна более зачать. Тебе нужно избавиться от нее и жениться повторно. - Что? Что вы такое говорите? - Сошли ее в монастырь или еще что-нибудь придумай, мне все равно, мне нужен наследник. - Я никогда не сделаю того, о чем вы меня просите, - отчеканил Томаш, страшно побледнев. - Никогда. Граф начал возражать, но Томаш резко поднялся и, наклонившись к самому лицу отца, прошипел: - Никогда не смейте просить меня о подобном. Наш разговор на этом закончен, доброй ночи! После этого граф еще несколько раз пытался вернуться к этой теме, но виконт пресекал все его попытки. По замку он ходил чернее тучи, чем пугал слуг и даже собственную жену, которая никак не могла понять, что с ним происходит. Шарлотта пыталась расспрашивать Томаша, но в ответ получала лишь отговорки: он заверял ее, что все прекрасно. Конечно же, он не мог пересказать ей тех гадких слов, что он услышал от отца. Она и так страдала от того, что не могла в полной мере исполнить свой долг супруги. Ни к чему было бередить рану, которая и так не успевала рубцеваться. - Ты стал очень замкнутый, - пожаловалась однажды Шарлотта. Виконт уже лежал в постели, а она сидела на краешке и расчесывала свои длинные шелковистые волосы. - Прости, - Томаш потянулся и обнял ее. - Просто есть много такого, о чем тебе лучше не знать для твоего же блага. - Я хочу знать все! - возмутилась Шарлотта. - Я твоя жена, и ты не должен ничего от меня скрывать. Вместо ответа Томаш поцеловал ее в губы и, прижимая к себе, запустил руку в ее волосы. Так он мог хотя бы ненадолго забыться. Шарлотта сначала сопротивлялась, не желая, чтобы он уходил от разговора, но вскоре тело ее расслабилось под его ласками, и она позволила ему делать с собой все, что ему заблагорассудится. Поведение отца беспокоило Томаша, и он места себе не находил, боясь, что граф попробует каким-нибудь образом навредить его жене. Постепенно это чувство постоянного беспокойства начало оказывать влияние и на его характер: он стал нервным и мнительным, малейший звук мог напугать его, он часто злился и срывался на слуг. Виконт постоянно справлялся о жене у прислуги и знал почти каждый ее шаг, ночами он плохо спал, ворочаясь с боку на бок. Но как оградить Шарлотту? Увезти прочь и ждать пока отец умрет? Но ведь это может продлиться долгие месяцы или даже годы. Гадкой змеей в его голову заползла мысль о том, чтобы убить отца, но он тут же растоптал ее, придя от самого себя в ужас. Или все же стоило отказаться от всего и уехать? Томаш не знал и от этого страшно мучился. Жена его больше ни о чем не спрашивала, и отношения между ними стали холоднее, ведь раньше он ничего не скрывал от нее, а теперь все больше молчал или болтал на скучные отвлеченные темы, создавая видимость того, что все хорошо. Часто Томаш приходил на замковый двор поздно вечером и сидел там в полном одиночестве. Наступила весна, однако темнело все еще рано, а ветер пронизывал до костей. Но виконта фон Кролока это не смущало, он сидел на вязанке дров, закутавшись в теплый плащ, и изучал раскинувшуюся перед ним черноту. Подняв голову, он взглянул на черное небо, усеянное песчинками звезд. Что есть там, наверху? Господь Бог или какая другая могущественная сила? И есть ли она? Знает ли она о существовании Томаша фон Кролока и его горестей? - Если существует тот, кто слышит меня, - прошептал Томаш. - То я готов на все, лишь бы Лотта родила мальчика. На все. Он обернулся, выглядывая, не подслушал ли кто его, но кругом царили пустота и беззвучие, Томаш был по-прежнему один. Просидев еще немного во дворе, наслаждаясь одиночеством и покоем, виконт вернулся в дом и улегся на постель, немедленно обняв крепко спящую жену. Утром он уже зыбыл о волнениях прошлой ночи, потому что Шарлотте сделалось дурно, пришлось срочно послать в город за лучшим лекарем, но и тот не мог ничем помочь: недомогания виконтессы не прекращались. Томаш обвинил во всем отца, но старший Кролок объявил, что и пальцем не трогал девушку. Томаш не поверил. Через неделю он вызвал в замок другого доктора. Тот, осмотрев страдалицу, вышел из ее покоев чрезвычайно довольным. - Что ж, Ваша Милость, - произнес он, ухмыляясь. - Этого пока нельзя подтвердить с полной уверенностью, но очень похоже на то, что госпожа виконтесса ждет ребенка. - Слава Богу! - воскликнул Томаш, едва не падая. - Слава Богу!