Опавшие листья

Граф бесшумно плыл по коридору вслед за громко топающим профессором. Кролоку было неспокойно, и это чувство раздражало его, ведь он и забыл, когда что-то в последний раз выходило из под его контроля. Сейчас же его мир походил на сошедшие с ума часы, отбивавшие секунды с разным интервалом, который никогда нельзя было предугадать заранее. В спальне, где по-прежнему мучилась его смертная жена, было все так же жарко, все так же над телом больной нависал доктор, вливая в иссохшиеся губы какой-то отвар, однако сама Катрина больше не лежала мирно и спокойно. Она металась по подушкам, хватая странно скрюченными пальцами то простынь, то края одеяла. На лбу у нее выступила испарина, а грязные, почти неузнаваемые волосы липли к лицу. - Доктор говорит, у больной кризис, - прошептал Абронзиус, оказавшийся теперь позади графа. - Я и сам вижу, - отрезал фон Кролок. Бушевавшая в нем тревога перерождалась в необоснованный гнев, который он едва мог контролировать. Граф подошел к Катрине и сел на постель, заставив старые пружины издать отчаянный скрип. Рука вампира легла девушке на лоб, но та, этого, кажется, не почувствовала. По ее щеке бежала капля пролитого лекарства, а губы безмолвно шевелились, будто пытались что-то произнести. - Давно это началось? - спросил граф, пронизывая ледяным взглядом доктора. - Через полчаса после вашего ухода, или около того, - едва слышно ответил тот. - Почему вы не позвали меня? - говоря, граф и не смотрел в сторону Мёллера, все его внимание предназначалось больной девушке. Длинными пальцами он осторожно убрал с ее лица волосы, затем взял лежащую на прикроватной тумбе влажную тряпку и вытер выступающие на коже капельки пота и пролившееся лекарство. - Мы думали, справимся сами, - пояснил доктор, но граф едва слышал его. Он не мог оторвать взгляд от Катрины, и хотя тон его был внешне холодным, Кролок готов был выть от ужаса и безысходности, от неспособности помочь ей. Ее губы были приоткрыты и сквозь маленькую щелку вырывалось хриплое, неровное дыхание, на щеках полыхал румянец, который бывает обычно у чахоточных, ресницы дрожали, а лоб иногда морщился, словно там, где-то в глубине ее сознания, с ней происходило что-то неприятное. Однако, возможно, если вылечить ее он не мог, то облегчить немного ее страдания было ему вполне под силу. Граф снова положил ладонь на ее горящий огнем лоб. Он когда-то обещал себе не подвергать ее воздействию своих чар, но теперь, раз это могло немного помочь ей, он решил нарушить данное себе слово. Не прошло и пары минут, как Катрина затихла, ее тело обмякло, ноги выпрямились, а руки ровно легли поверх одеяла. Лоб больной разгладился, а ресницы перестали дрожать, на лице появилось умиротворенное выражение и даже некое подобие улыбки. - Вы можете лечить ее? - удивленно воскликнул доктор Мёллер, наблюдая за реакцией пациентки. - Нет, - граф удрученно покачал головой. - Иначе зачем мне нужны вы? Над жизнью и смертью я, к сожалению, не властен в той мере, в которой мне хотелось бы. Я не могу остановить те процессы, которые происходят в ее организме, но могу воздействовать на ее сознание. Сейчас ей кажется, что она гуляет в саду под руку с ее матерью. Посмотрите только, как она улыбается, - граф внезапно умолк, поняв, что увлекся и едва не потерял лицо. - Но как вы это делаете? - доктор смотрел на вампира с едва скрываемым благоговением. - Об этом вам лучше спросить уважаемого профессора, - бросил граф. - Он у нас вампиролог на грани получения всемирной известности. Я же могу поведать вам не более, чем обычный человек расскажет о строении своего, положим, головного мозга. Все мои данные получены эмпирическим методом, путем наблюдения за самим собой и мне подобными. Я следил, делал выводы и обобщал, а так как выборка у меня довольно небольшая, то и говорить о высокой гарантии верности результатов не приходится. Доктор больше вопросов не задавал, а занялся своей пациенткой, от здоровья которой зависела его жизнь. - Удивительно! - воскликнул он, в очередной раз измерив ей пульс. - Сердце стало биться медленнее. Жар, однако, еще есть, - пробормотал он, коснувшись лба девушки. - Тем не менее, это феноменально! Граф, изнемогая от неизвестности и необходимости бездействия, отошел от постели Катрины и встал позади кресла, которое оккупировал профессор. Тот, казалось бы, снова погрузился в сон, но стоило графу приблизиться, как голубые водянистые глаза старика засверкали в темноте. - Ваше Сиятельство, - позвал он шепотом. - Слушаю, - отстранено произнес граф. Пространные речи Абронзиуса были ему сейчас совершенно не интересны, более того, назойливый ученый начинал его раздражать. - Как вы думаете, она выживет? - спросил профессор, и в его голосе к большому удивлению графа звучало искреннее участие. За проведенное вместе время старик успел проникнуться к девушке отцовскими чувствами. - Предсказание будущего не относится к числу моих способностей, - пожал плечами граф. - Я сам бы желал знать ответ на ваш вопрос. - Но если, - профессор на мгновение замер. - Если, упаси нас Бог, станет ясно, что она не задержится долго на этом свете, то не думали ли вы о том, чтобы наградить ее темным даром? - Что? - Кролок не сразу понял использованный ученым эвфемизм. - Вы хотите, чтобы я обратил ее? Неужто вы желаете этой несчастной девушке такой участи? - Но ведь это лучше, чем умереть во цвете лет? - неуверенно сказал Абронзиус, который уже начал сомневаться в правильности своих предположений. - Вы, дорогой профессор, слишком мало знаете о, как вы изволили выразиться, темном даре. Обманчиво полагать, что это может послужить кому-либо благом. Это не то бессмертие, которое человечество безрезультатно ищет уже многие столетия. Укус вампира - это не философский камень. Он обрекает вас на вечное существование - это и жизнью-то назвать нельзя! - в облике покойника и с постоянной необходимостью бороться с грызущей изнутри жаждой. Вы заранее знаете, что победы в этой борьбе вам не одержать никогда, возможны лишь короткие передышки, мгновения, когда вы можете забыться и вновь почувствовать себя человеком. Вечный холод преследует вас и вы не можете от него избавиться, потому что он идет изнутри, даже самый большой костер не сможет никогда согреть вас по настоящему, только сжечь, навеки уничтожив. Мне продолжать, профессор? Или вы уже получили достаточное представление о том, что представляет собой бытие немертвого? Профессор умолк, ему вдруг сделалось весьма неловко, будто бы он только что выслушал исповедь преступника, которой и вовсе не искал. Граф почувствовал настроение своего собеседника и не стал более высказывать ему свои доводы, уверенный, что произвел достаточное впечатление на старика. Речь графа была весьма эмоциональной, но в то же время логичной и аргументированной, и он, кажется, сам поверил в то, что говорил. Однако предположение профессора явилось благодатным дождем для семени, зароненного несколько часов назад Гербертом. Что он будет делать, если станет понятно, что девушка умирает, и спасти ее нет никакой возможности? Неужели, останется, страдая, наблюдать за ее агонией, или все же попытается сделать единственное, что подвластно ему - обратить в такого же монстра, как и он сам? Перед глазами его предстало видение девушки в белой, облегающей юное тело, ночной рубашке, кожа ее бледна до синевы, белые волосы распущены и разметались по плечам. Она смеётся и скалится, обнажая клыки, а из уголка губ стекает кровь. Кролок зажмурился и тряхнул головой, прогоняя навязчивый образ. Как он мог усомниться? Неужели, он хочет видеть Катрину такой? Неужели, в угоду собственному эгоизму он пожертвует юной душой этой несчастной девушки, которая и виновата лишь тем, что он смел полюбить ее? Граф убеждал себя, что ни при каких обстоятельствах не обратит ее в упыря, однако, где-то в глубине сознания едва различимый голос нашептывал ему о том, что жажду можно контролировать, а с необходимостью питаться кровью можно смириться, зато она будет рядом с ним всю вечность. Ему больше не придется испытывать муки потери, и он сможет надеяться на некое подобие личного счастья, которое он прежде считал для себя недоступным. Подобные мысли разрывали голову графа на части. Ему следовало бы принять нужную дозу крови и отдохнуть, но Кролок не мог просто так уйти, поэтому недвижной тенью оставался стоять позади профессорского кресла. В комнате воцарилась тишина, напряженная и пугающая. Профессор, кажется, снова задремал, а доктор, в очередной раз осмотрев больную, улегся прямо на полу, чтобы немного передохнуть. Слышны были лишь хрипы, вылетающие из горла девушки и режущие слух замершего вампира, словно острый нож. Горевший на тумбочке свечной огарок потух, и вокруг сделалось совсем темно. Черная фигура графа отделилась от поглотившей помещение темноты и снова приблизилась к Катрине, холодные губы коснулись горящего болезненным огнем лба, пугающие пальцы сжали влажную от пота руку. Голубые глаза фон Кролока смотрели на девушку невидящим взглядом, он молчал, хотя и хотел бы о многом сказать. Вместо этого он произносил внутренний монолог самому себе. Воспоминания, вызванные размышлениями о возможном обращении Катрины, роились в его голове, мучая его и заставляя вновь переживать давно прошедшие события. Незадолго до своей смерти, Шарлотта потребовала от него, чтобы он на крови поклялся, что больше никогда не тронет ни единого члена фамилии фон Калленбергов, или человека, по каким либо причинам проживающего на их земле. У нее были весьма веские основания предъявить такое требование, о которых граф до сих пор вспоминал с содроганием, тем не менее, никакого сожаления по этому поводу не испытывал. Кролок тогда противился, рычал, но вынужден был дать требуемую клятву, потому что даже тогда его любовь к супруге смогла пересилить все другие чувства и желания новообращенного вампира. Шарлотты не стало, годы шли, а граф не приближался к владениям фон Калленбергов, ибо для необходимого пропитания ему хватало своих собственных. Тогда еще не существовало теперешних замковых порядков, и Кролок позволял себе частые вылазки на охоту. Однажды ветер занес его, обращенного в нетопыря, близко к дому фон Калленбергов, и тогда граф решил испытать судьбу. Он выследил тамошнюю служанку, и едва бедняжка весьма опрометчиво сделала несколько шагов за калитку, вонзил клыки в тонкую белую шейку. Кровь непривычно обожгла горло, хотя обычно граф ощущал нечто сродни глотку холодной родниковой воды в пустыне, сейчас же все внутри у вампира горело. Он закашлялся и выпустил жертву, ему было так дурно, что он даже не заметил, как она упала на землю, схватившись за рану и издавая вместо крика страшные булькающие звуки. Лишь много позже Кролок узнал, что девушке удалось выжить. Взмыв в ночное небо, граф почувствовал, что задыхается, и это показалось вампиру очень странным, ведь ему уже давно не требовался воздух. Впервые за долгие годы Кролоку стало страшно. Долго лететь он не мог и вскоре, обессиленный, рухнул на землю где-то посреди леса, продолжая кашлять и задыхаться, в горле полыхал пожар, а шею будто бы стянули ошейником. Еще действующий рассудок подсказывал, что нужно как можно скорее найти другую жертву, и граф изо всех сил боролся с охватившим его состоянием, чтобы встать и продолжать путь. Через полчаса бессмысленных блужданий фон Кролок, едва способный передвигать ноги и утративший всякую надежду, наткнулся на стаю волков, и решив, что при отсутствии другой пищи, сойдет и эта, убил самое слабое животное. На других у него бы просто не хватило сил. Кровь животных не способна долго поддерживать вампира, но сейчас ее оказалось достаточно, чтобы ослабить невидимую петлю, которая все продолжала затягиваться на его шее и прекратить страшное жжение. Кролок глубоко вздохнул, наполнив мертвые легкие воздухом, приступы кашля, наконец, прекратились, и вампир испытал необычайное облегчение. В ту ночь он добрался до деревни и убил удачно подвернувшегося ему крестьянина, который был настолько глуп и беспечен, что вышел ночью на улицу совершенно один. К землям Калленбергов вампир больше никогда не приближался и Герберту запретил, хотя и не был до конца уверен, что это относится и к его сыну, но в отношении виконта любая предосторожность не бывала лишней. Теперь граф смотрел на бледное, осунувшееся лицо Катрины, и напряженно размышлял. Если он и решится на обращение, то как он сможет это сделать, ведь Катрина - фон Калленберг? Наверное, это все же знак, и ему не стоит даже задумываться об этом. Но как не задумываться, если перспектива так сильно манит? - Ваше Сиятельство? - граф ощутил, как за плечо его едва заметно трогает доктор. - Не могли бы вы отойти, вы мне мешаете, - произнес служитель Асклепия извиняющимся тоном. - Конечно, - граф, словно разбуженный после долгого сна, послушно отошел в сторону. Кролок наблюдал за тем, как доктор измеряет больной температуру и пульс, качая при этом головой. Данный жест не понравился графу: это значило, что все не так хорошо, как им всем хотелось бы. - Что скажете? - спросил граф. - Пульс, как и прежде в норме, и жар немного спал, но радоваться рано. Хорошо, если температура падает, но еще лучше, если она не поднимается больше. Нужно следить и дальше, - с этими словами доктор тяжело вздохнул, ведь уже больше суток он был на ногах. - Идите спать, - произнес сухо граф, видя, что доктор вот-вот рухнет от усталости. - До рассвета еще есть около трех часов, я послежу за ней и разбужу вас когда потребуется. Скажите мне, что нужно делать. Не веря своим ушам, доктор рассыпался в благодарностях, но граф выставил перед собой руку, останавливая слишком словоохотливого медика. Тот рассказал графу о том, что от него требовалось, и поспешил под руку с полусонным профессором покинуть комнату больной, словно боялся, что граф передумает. Когда они ушли, Кролок презрительно хмыкнул и вернулся на свое место подле спящей девушки. Доктор разочаровывал его: пугливый человечишка, который ради спасения собственной шкуры, готов продать все, даже свою гордость. Несчастного доктора графу было совсем не жаль, но если благодаря ему Катрина поправится, то вампир был готов простить Мёллеру все его пороки и даже вознаградить за труды. Кролок взглянул на золотые карманные часы, которые всегда носил с собой. Четверть шестого. Ровно в шесть он должен по указанию доктора замерить девушке пульс и температуру, записав значения на специальном листочке. Пока же ему было совершенно нечего делать, только ждать и наблюдать. Граф перетащил профессорское кресло ближе к постели больной и опустился в него, оставаясь далее совсем без движения. На замершем мраморном теле жили только глаза, которые теперь, не отрываясь, глядели на Катрину. Кролок ловил каждый ее вздох, каждое едва различимое движение. Он прислушивался к ее дыханию и боялся, что оно может вдруг прекратиться. Иногда она начинала дышать тише, и граф в страхе замирал, следя за ее телом, и успокаивался только тогда, когда видел, как под одеялом плавно вздымается ее грудь. Граф хотел приблизиться к девушке, но в то же время боялся ненароком ее потревожить и нарушить то шаткое состояние равновесия, в котором она сейчас находилась благодаря его недавнему вмешательству. Внешне она была совершенно спокойна, лишь иногда рука с силой сжимала одеяло, а губы приоткрывались в немом восклицании, будто бы звали кого-то. Тогда граф вновь подходил к ней и клал ей на лоб свою руку. В молчаливом созерцании Кролок не заметил, как пролетел час. Выполнив все необходимые процедуры, граф с радостью убедился, что жар у Катрины больше не поднимался, хотя и не спадал. Влив ей в рот рекомендованный доктором отвар, Кролок переодел девушку в чистую сорочку и плотнее закутал в одеяло. Это должно было пойти ей на пользу. Поправляя подушку, граф слишком глубоко просунул руку и нащупал тот самый золотой медальон, который Катрина столь требовательно у него просила. Это было крошечное, довольно просто выполненное украшение, ясно говорившее о том, что его владелец не был богат. Любопытство, свойственное даже трехсотлетним вампирам, начало грызть графа, убеждая открыть медальон и взглянуть на его содержимое. Что же там было: локон давнего возлюбленного, его фотография или, может быть, что-то еще? А может быть, это и не имело под собой романтической подоплеки, но медальон был несомненно очень дорог его владелице, и распечатав его, можно было бы узнать что-то новое о ее натуре. Тем не менее, граф вернул медальон на место, что бы там ни было, она должна сама ему об этом рассказать, и он надеялся, что когда-нибудь она это сделает. Иногда веки Катрины вздрагивали, и она приоткрывала глаза, но взгляд ее был похож на взгляд умалишенного, блуждающий и ничего не видящий перед собой. Даже графа, много повидавшего за свою нежизнь, такой взгляд заставлял чувствовать напряжение грозившее перерасти в страх. Он аккуратно брал сложенные на одеяле руки девушки в свои и держал их, и иногда ему даже казалось, что пальцы Катрины легко сжимают его широкую холодную ладонь. Себя самого граф не обманывал, он пользовался ее состоянием, чтобы быть рядом и при этом не бояться быть отвергнутым резким взглядом синих глаз, движением руки, вырывающейся из его цепкой хватки, или грубым словом. Она называла его чудовищем, что ж, он им и был, но в сказке любовь Красавицы превратила Чудовище в прекрасного принца. Ему же принцем никогда не стать, ибо он осужден вовеки оставаться монстром. Величественный, темный замок уже никогда не обретет своих прежних черт, присущих ему в то время, когда здесь кипела жизнь. Этому некогда прекрасному сооружению так и придется служить вечной могилой для своих обитателей. Для графа сказка была неосуществима, Катрина была права, они оба принадлежат к разным мирам и соединить их невозможно, только если Чудовище сделает из Красавицы такого же монстра, как и он сам. Фон Кролок потер ноющие с самого вечера виски, тело его начало тяжелеть и ныть, предупреждая о скором приближении рассвета, но уходить ему не хотелось. Он поднялся с кресла в котором уже с полчаса пребывал в странном полузабытьи, сегодняшняя ночь утомила его, слишком много было в ней волнений, столько разнообразных событий не происходило в его замке уже много десятков лет. Время здесь давно замерло, а теперь его будто бы снова запустили, но с удвоенной скоростью, и графу привыкшему к размеренности своего существования, где все кругом, будто верный слуга, подчинялось его воле, было трудно привыкнуть к этой человеческой модели, когда не знаешь, что принесет тебе завтра. Подойдя к окну, граф плотно задернул шторы, убедившись, что в комнату не приникнет ни единый луч смертельного дневного света. Он скинул камзол и сапоги и улегся на край постели, которая после привычного гроба показалась фон Кролоку слишком мягкой. В конце концов, ничего не мешает ему передневать здесь. В пределах одной, защищенной от света, комнаты он вполне мог позволить себе остаться и даже, пусть и с некоторыми неудобствами, бодрствовать. Граф закрыл глаза и почувствовал, как тяжелеет его тело, словно какие-то неведанные силы тянут его вниз, в склеп, ближе к земле. Еще несколько минут его голову посещали какие-то отрывочные мысли, но довольно быстро и они угасли, и сознание графа поглотил сон.

***

Катрина проснулась в полной темноте и так и не смогла осознать день сейчас или ночь. Щекой она была плотно прижата к подушке, поэтому поспешила поскорее поднять голову, но тут же ощутила, как о кости черепа изнутри разбилась сильная волна боли, и девушка снова упала на подушку. Катрина развернулась на спину, дышать ей было тяжело, будто бы что-то мешало воздуху добираться до легких. Она чувствовала себя слабой и разбитой, боль продолжала пульсировать в голове, а во рту она ощутила неприятный горьковатый привкус. Эта странная горечь чувствовалась и в повисшем в комнате душном воздухе, таком плотном, что, казалось, его можно было потрогать. Катрина заморгала, привыкая к темноте, и скоро перед ней начала вырисовываться окружающая обстановка. На тумбочке стояли какие-то склянки, на кресле темной горой возвышалась одежда, в остальном же комната имела обычные очертания. Разве что было непривычно холодно, и Катрина плотнее натянула одеяло, от жара ее пробил озноб. Огонь в камине, наверное, давно потух, а новый так никто и не зажег. Интересно, сколько она пролежала в полубессознательном состоянии, и кто был с ней здесь? Лежа в бреду, она видела какие-то фигуры и слышала голоса, но сейчас ей никак не удавалось ничего вспомнить, только бесконечное ощущение страха и тревоги, которое потом неожиданно сменилось залившим все тело теплом и больше уже не возвращалось. Катрина повернулась, ища удобное положение и локтем случайно коснулась чего-то холодного, девушка принялась шарить по постели рукой и нащупала что-то непонятное, что совершенно не могла определить на ощупь. Насторожившись, Катрина слезла с кровати и, наступив на больную ногу, едва не вскрикнула. До каминной полки, где лежали спички и пара свечей, пришлось прыгать на одной ноге, держа в воздухе вторую, словно цапля. Девушка зажгла свечку и попрыгала назад, стараясь создавать меньше шума и выставляя перед собой свечу, будто бы надеялась ей от кого-то защититься. Удивлению девушки не было границ, когда желтое дрожащее пламя высветило лицо графа фон Кролока. Он лежал прямо, голова покоилась на подушке, а руки были сложены на груди, как у покойника. Хотя, почему, как? Во сне вампир превращался в самый настоящий труп, поэтому и почивали немертвые обычно в гробах. Однако сейчас граф по какой-то причине отошел ко сну в ее комнате, и Катрина пребывала в крайнем недоумении. Если вампир спит, значит сейчас, скорее всего, день, а шторы задернуты для того, чтобы не пускать в комнату свет. Первой мыслью Катрины было то, что сейчас граф уязвим перед ней, как никогда раньше, и стоит ей только раздернуть тяжелые шторы... Но она тут же поняла, что не смогла бы этого сделать. Он не заслужил с ее стороны такого отношения. Оставшись здесь, он доверился ей, полагая, что она не воспользуется его уязвимостью, и Катрина намеревалась оправдать это доверие. К тому же, что ей даст смерть графа, лишь обозлит против нее других вампиров, и тогда они уж точно не будут щадить ее. Однако еще немного поразмыслив, девушка вынуждена была признать, что дело не только в том, что она не желала предавать его доверие. Катрина бы просто не смогла его убить, ей даже подумалось, что если бы это попытался сделать кто-то другой, она бы бросилась на защиту фон Кролока. Ведь он уже столько сделал для нее и теперь тоже оставался рядом с ней, пусть и во сне. Катрина выбросила из стоящего на тумбе подсвечника огарок, и поставила туда свою свечу. После этого она опустилась на постель и задумалась над тем, что ей делать. Умные мысли не шли в голову, которая по-прежнему болела, будто бы ее заключили в тиски. Девушке очень хотелось есть, она и не помнила, когда во рту у нее в последний раз бывала пища. Она надеялась, что ее посетит Куколь, но тот почему-то не появлялся. Куда-то подевались и профессор с доктором, которые были здесь, когда ее сознание еще не было затуманено болезнью. Тогда Катрина обратила свой взор на графа, размышляя над тем, можно ли разбудить, погруженного в сон вампира. Она подползла к нему и принялась разглядывать, однако граф оставался недвижим, не ведая, что стал объектом наблюдения. Катрина в этот момент была похожа на маленького ребенка, который проснулся раньше родителей и хотел бы их разбудить, но боялся это сделать. Осторожно она тронула его за плечо, ощутив сквозь тонкую ткань его черной сорочки холодную плоть. Ей показалось, что веки его дрогнули, и Катрина еще сильнее приблизила к нему свое лицо, внимательно всматриваясь. - Я бы не рекомендовал мыши играть с котом, пусть и спящим, - наставительно произнес фон Кролок, открыв глаза и прожигая Катрину взглядом. - Я не мышь, - в испуге она отпрянула от него. - А кто вы, позвольте спросить? - граф ухмыльнулся. Он слегка приподнялся и сел, положив подушку между своей спиной и спинкой кровати. - Собака, - она уперла руки в бока. - Очень злая и опасная. - Нет, - граф хохотнул. - Точно не собака, и точно не опасная. - А кто же? - Катрина предоставила далее выкручиваться ему. - Только не смейте называть меня мышью, иначе я сочту это за оскорбление. - Не знаю, - фон Кролок наклонил голову и изучающе посмотрел на Катрину. - Необъезженная лошадь, дикая и грациозная, - серьезно произнес он и посмотрел на нее так, что в горле у нее встал ком. Лицо Катрины превратилось в спелый помидор, она вдруг сообразила, что сидит перед фон Кролоком в одной ночной рубашке и быстро залезла под одеяло. Граф проследил за ней взглядом и хмыкнул, отчего девушка еще больше смутилась. - А кем себя считаете вы? - спросила она, чтобы переменить тему. - Почему вас не устраивает кот? - Кролок снова посерьезнел и нахмурился. - Как и это животное, я не привязываюсь к людям, только к дому, охочусь один и люблю поиграть со своей жертвой. - Не говорите так, - Катрина незаметно придвинулась к нему. - Зачем вы на себя наговариваете? - Я не наговариваю, - граф угрюмо покачал головой. - Это совершенная правда, милая Катрина. И я думал, что вы уже в этом убедились. - Нет, - упорствовала Катрина. - Ну вот, разве вы не привязаны к Герберту, ко мне...? Кролок не ответил, будто и вовсе не слышал вопроса, он поднялся с постели и, тяжело шагая, подошел к двери. Катрина заметила, что легкость и плавность его походки куда-то пропала, он стал грузен и двигался с явным трудом, не стало и горделивой аристократической осанки, граф ссутулился и выглядел усталым и будто бы больным. Но разве могут вампиры болеть? - Что с вами? - обеспокоенно спросила она. - Ничего особенного, - он почему-то улыбнулся. - Это все солнечный свет. - Но здесь же нет света? - возразила Катрина. - Если бы он здесь был, - пояснил граф. - От меня бы уже осталась жалкая кучка пепла. Но, даже не проникая сквозь стены и занавеси, свет делает меня гораздо слабее. Сейчас я и с вами-то вряд ли смог бы справиться. День видит во мне своего врага и даже так пытается меня уничтожить. - Но почему? - воскликнула Катрина, пораженная его словами. - Откуда мне знать? - пожал плечами фон Кролок. - Во всем, что касается природы немертвых, я могу рассказать вам лишь о сути явления, а не о его причине. Граф умолк и осторожно потянул дверь. - Куколь! - позвал он непривычно тихо. Слуга, по всей видимости был рядом, и Катрина тут же услышала знакомое пыхтение горбуна. - Разожги камин в комнате графини и принеси ей поесть. Куколь послушно удалился, не спрашивая, что хозяин делает днем в замке. Кролок захлопнул дверь и тут же рухнул на постель, видимо, даже столь небольшое физическое усилие утомило его. Катрина протянула руку и коснулась его лица, от этого движения граф вздрогнул и метнул на нее неожиданно испуганный взгляд. - Я не нуждаюсь в вашей жалости, - произнес граф и отвернулся. - А с чего вы взяли, что я вас жалею? - Катрина убрала руку, едва сдерживая обиду. Ей казалось, что эта попытка неумелой ласки должна была ему понравиться. - Потому что мой вид сейчас более, чем жалкий, - Кролок хмурился и смотрел перед собой. - Вы ошибаетесь, - Катрина положила свою горячую ладонь на его алебастровую щеку. Она почувствовала, как он напрягся, но уже больше ничего не говорил. Вся дрожа то ли от волнения, то ли от озноба, Катрина легкими осторожными движениями погладила его по щеке, граф резко втянул носом воздух и прикрыл глаза. В образовавшейся тишине слышно было только ее сбивчивое, чуть хрипящее дыхание. Кролок будто бы очнулся, схватил ее руку и поднес к губам, целуя каждый пальчик. Глаза его горели, яростно сверкая в свете свечи, он смотрел прямо на Катрину и во взгляде его было сочетание мольбы и надежды. Девушка же совсем не знала, что ей делать дальше и оттого еще больше смущалась и дрожала. - Вы не ответили на мой вопрос, Ваше Сиятельство, - тихо проговорила она. - Какой вопрос? - прохрипел граф, будто бы скидывая с себя приятную дрему. - Вы сказали, что не привязываетесь к людям, а я спросила вас, привязаны ли вы к Герберту и ко мне? Я больше не думаю, что вы привели меня сюда, чтобы убить, иначе стали бы вы отыскивать меня в снегу, лечить меня, остались бы со мной сейчас? Я здесь не потому, что вы хотите сделать из меня жертву бала, ведь так? Значит, это что-то большее, возможно, сердечная привязанность? Скажите мне, Ваше Сиятельство, верны ли мои догадки, развейте мои сомнения, прошу вас!