Опавшие листья

Граф молча смотрел на Катрину, не отрывая глаз. Его холодную, сухую щеку жгли ее маленькие пальчики. И графу казалось, что он и вовсе не чувствует всего остального тела, только этот участок кожи, которого так нежно касалась ее рука. Заданный ею вопрос озадачил фон Кролока, слова искрились у него внутри, словно пузырики от шампанского, но горло будто бы закупорили пробкой, не давая им вырваться наружу, и граф продолжал молчать. Слишком много он желал бы сказать ей, но боялся, что она будет к этому не готова, и обрушившаяся на девушку лавина слов и чувств сломает ее. Катрина глядела выжидательно, но не повторяла своего вопроса, давая фон Кролоку возможность собраться с мыслями. Для себя она уже сделала определенные выводы, исходящие из его поведения, казавшегося ей иногда странным. Однако если примерить к нему некоторые зародившиеся у нее предположения, то оно становилось вполне понятным и логичным. Для окончательной уверенности осталось заполучить подтверждение из уст самого графа, но он почему-то с этим медлил. Катрина еще ближе наклонила голову и теперь их лица разделяло не больше дюйма. Его близость необычно волновала ее, сердце ее снова пустилось в галоп, а Кролок чувствовал на коже ее горячее дыхание. Ее губы были призывно приоткрыты, и граф уже потянулся к ним, влекомый обещанием удовольствия, как в дверь кто-то громко и настойчиво постучал. Кролок сжал зубы от злости и, осторожно отстранив от себя Катрину, принялся сползать с постели. - Ваше Сиятельство, дайте я, - граф почувствовал, как Катрина обнимает его за плечи, удерживая на месте. - Не нужно, - бросил граф грубее, чем ему того хотелось. - Вы больны, вам не следует вставать. - А вы еле передвигаетесь, - возразила Катрина. - И если вы думаете, что мне нравится на это смотреть, то... - Я не причиняю себе никакого вреда, в отличие от вас, - перебил Кролок как только мог жестко. - Вы же угрожаете своему здоровью, и я прошу вас мне не перечить. Вампир почувствовал, как руки девушки выпустили его. Он с трудом поднялся и отпер дверь, впуская в комнату Куколя с подносом в кривых руках и вязанкой дров на горбу. Поднос он тут же отнес Катрине, а сам, пыхтя, принялся за растопку камина. Поблагодарив горбуна, девушка принялась за еду, жадно хлебая суп и позвякивая о тарелку медной ложкой. Катрина была так голодна, что, даже несмотря на присутствие графа, не заботилась о своих манерах: она черпала полные ложки и едва доносила их до рта. Подбородок у нее блестел от пролившегося жирного бульона, но Катрину сейчас это мало заботило, хотелось поскорее заполнить ноющий без пищи желудок. Граф, глядя на девушку, недовольно поморщился и отвернулся. Сейчас она слишком напоминала ему голодную волчицу, грызущую на снегу свою жертву. Приходило Кролоку на ум и другое сравнение, но он предпочитал не думать о нем, ибо оно тут же возвращало его в круговорот тех мыслей, которые мучили его прошедшей ночью. К счастью, Катрина, кажется, пошла на поправку и можно было отложить эту похожую на зубную боль проблему подальше или вовсе забыть о ней. Но что-то подсказывало вампиру, что выздоровление девушки не поможет ему избавиться от идеи, которая опухолью поселилась в его разуме. Наконец, раздражающий стук ложки о посуду стих, и его место в звуковой партитуре комнаты заняло ласковое потрескивание дров. Куколь уковылял прочь, а граф, заперев за ним дверь, снова прилег, стараясь изо всех сил не показывать, какого труда стоит ему каждое движение. Катрина, несмотря на его хмурые протесты, помогла ему устроиться, и граф все-таки поблагодарил ее кивком головы. В конце концов, подобное внимание с ее стороны было ему приятно, лишь бы не продолжала настаивать на ответе на ее вопрос, от которого его так удачно спас Куколь. Но от Катрины, которая почему-то потеряла по отношению к нему весь страх, было не так легко избавиться. - Ваше Сиятельство, если вы думаете, что я забыла, о чем мы с вами говорили, то вы глубоко ошибаетесь. Граф устало взглянул на нее и пожал плечами, его рука преодолела разделяющие их несколько сантиметров и сжала ее пальцы, которые показались графу слишком уж горячими. Катрина резко втянула носом воздух, и от Кролока не укрылось, как плечи ее едва заметно вздрогнули. Граф ослабил хватку и погладил ее мягкую, не знавшую труда кожу, немного шершавую из-за воздействия мороза. Больше Кролок ничего не предпринимал и не говорил. Ему казалось, что сейчас это было достаточным ответом, и он ждал, как будет вести себя Катрина. Она же сидела неподвижно, больше ничего не говоря и не спрашивая. Девушка больше не пыталась отвести глаз, а щеки ее не заливала краска. От болезни лицо ее осунулось, сделав черты более острыми и забрав из ее образа последнюю капельку детскости, которая магическим образом еще там оставалась. Глаза, казавшиеся теперь еще больше и выделявшиеся своей яркостью на синевато-бледном лице, смотрели серьезным, взрослым взглядом, в глубине которого плескалась усталость и печаль. Наверное, ее глаза не сразу приобрели подобное выражение, что-то постоянно менялось в нем постепенно, но граф заметил это только сейчас, и не знал с чем это можно было связать. Катрина пододвинулась ближе, но на мгновение замерла, словно обдумывая правильность своего поступка. Граф прикрыл глаза, повисшая напряженность утомляла его, а вынужденная слабость злила, однако эти ощущения тут же покинули его, потому что их совершенно неожиданно заменили другие. Он почувствовал, как его щеки коснулись сухие, потрескавшиеся губы, запечатлев на ней, легкий, едва заметный поцелуй. Ощущение было мягким и невесомым, словно девушка испугалась своего поступка, и надеялась, что Кролок и вовсе ничего не заметит. Несмотря на вспыхнувшее тут же желание немедленно обнять ее и показать, каким бывает истинный поцелуй, граф не двигался, ожидая ее дальнейших действий и давая ей шанс вернуть все назад. Он лишь сильнее сжал ее пальцы, показывая, что ее ласка приятна ему, и до слуха его донесся едва заметный, нервный вздох. Прошло несколько секунд, и ощущение приятной сладости поцелуя вернулось, на этот раз он оказался более затяжным, но все таким же нерешительным, хотя целовала она уже не щеку, а самый уголок его губ. Больше граф медлить не стал, его свободная рука легла между остро выступающих лопаток, притягивая Катрину еще ближе, и, возвращая себе контроль над происходящим, Кролок поцеловал ее, обрушивая на девушку весь каскад своих чувств, которые он не решался выразить словами. Катрина напряглась, она не оттолкнула его, но и никак не поощрила, чем немного смутила графа, и он встревожился, что излишне напугал ее. Кролок выпустил девушку и внимательно посмотрел на нее, ее взгляд был спокоен, хотя щеки тронул легкий розоватый румянец, который бывает у юных дев, когда мужчина проделывает с ними что-то, по их мнению, непотребное и оттого приятное. Граф ласково улыбнулся, чтобы успокоить ее, но она оставалась серьезной. - Обнимите меня, - вдруг прошептала Катрина, и Кролок, которого не надо было просить дважды, обхватил ее маленькую фигурку. Ее голова легла ему на грудь, и она прижималась к нему щекой в том месте, где у него должно было биться сердце. Неожиданно ее рука легла ему на плечо и слегка погладила, а граф осторожно поцеловал ее в лоб, продолжая так же крепко держать. Поведение Катрины удивляло его, и он стал даже думать, не сделал ли чего лишнего, когда прошлой ночью вмешивался в ее сознание. Обычно он был всегда уверен в своих способностях, которые успел хорошо отработать за три сотни лет, но сейчас Кролок просто не находил себе другого объяснения. А в то, что напрашивалось само собой он пока просто отказывался верить. Задумавшись, он не сразу, заметил, что Катрина вся дрожит, будто ее бил особенно сильный озноб. - Вам холодно? - спросил граф, вспоминая что объятия покойника не лучшее место для больной девушки. - Холодно, - Катрина кивнула. Граф разжал руки, отпуская ее и возвращаясь в печальную реальность. Он даже не может обнять ее, не причинив ей вреда. Глупый Кролок, на что он надеется, чего желает, ведь созидание не в его природе, и ему так и суждено разрушать даже то, что он так сильно любит? Катрина, однако, продолжала цепляться за него, вопреки тому что ее тело по-прежнему била дрожь. - Вам лучше лечь под одеяло, - констатировал граф, отрывая от себя ее руки. - У вас все еще жар, и новое переохлаждение не пойдет вам на пользу. Катрина молча повиновалась. Она была немного обескуражена, но позволила графу укутать себя. Он глядел на нее как-то отрешенно, и его лицо вновь поволокла пелена трехсотлетней печали, о которой Катрина ничего не могла понять. Однако когда она натянула одеяло по самую шею и скорчила смешную рожицу, будто ребенок, которого укладывают спать, граф мягко улыбнулся одними уголками губ. Его лицо сразу просветлело, будто недоступное солнце спряталось в его улыбке и освещало все вокруг себя. - Отчего вы так мало улыбаетесь? - спросила Катрина, не надеясь на ответ, ибо граф оказался довольно опытен в уходе от неудобных ему вопросов. - Потому что у меня не бывает для этого поводов, - бросил граф. Он уже успел отвернуться и теперь слезал с постели, намереваясь куда-то уйти. Катрина, заметив это, выпростала из под одеяла руку и схватила Кролока за запястье. - Куда вы? Ей не хотелось его отпускать далеко от себя, болезнь пугала ее, и самочувствие девушки, если и улучшилось, то до окончательного выздоровления было еще далеко. Граф же был единственным, кто заботился о ней, пусть он делал это, как мог и как считал нужным, но во всей большой вселенной только ему оставалось до нее дело. В его присутствии она чувствовала себя спокойнее, и в ней появлялась ничем необоснованная уверенность, что он не допустит, чтобы с ней случилось что-то плохое. - Я пересяду в кресло, не хочу, чтобы вы замерзли, - граф обреченно вздохнул. - Нет, останьтесь, - Катрина никак не соглашалась. - Вы мне не мешаете, и мне ничуть не дурно подле вас. Граф, польщенный ее словами, вернулся на свое место, но к ней не приближался. Они замолчали, Катрина не знала, что еще сказать, она и так вела себя сегодня слишком смело, а графу не хотелось ничего говорить и ни о чем думать, только оставаться рядом с ней, смотреть на нее и иметь возможность иногда прикоснуться. - Улыбнитесь, - Катрина нарушила молчание. - Мне нравится, когда вы улыбаетесь, вы сразу становитесь таким добрым. - Вы заблуждаетесь в том, что я - добрый, - лицо графа исказила кривая усмешка. - Возможно, я был таким лет в пять или шесть, но потом я безвозвратно утратил это качество. - Зачем вы наговариваете на себя? - с жаром спросила Катрина. Она быстро устала лежать и тоже села, подложив под спину подушку, как и граф. - Вы всегда были очень добры ко мне. Весьма своеобразно, - она лукаво улыбнулась. - Но вы обо мне заботились. - Вы немного путаете понятия, милая Катрина, - граф сложил руки на груди. - Существует доброта, как свойство характера, и она распространяется на весь окружающий мир, и доброта, которую человек проявляет к тем, кто ему дорог. Так вот первое никоим образом не относится ко мне, ибо я довольно рано понял, что большинство людей вокруг меня не заслуживает моей доброты. Катрина на мгновение замолчала, задумавшись над тем, что пытаясь объяснить ей свою точку зрения, он некоторым образом ответил и на ее предыдущий вопрос, прямого ответа на который она никак не могла добиться. Граф, кажется, этого вовсе не заметил, или специально построил свое высказывание так, чтобы донести до нее то, что ему хотелось, но в то же время не делать этого напрямую. - Я думаю, что если человек способен проявить доброту хотя бы к кому-нибудь, - начала возражать Катрина. - То его вполне можно именовать добрым. Просто не все люди заслуживают доброты, и в этом вы правы. Однако, я не пойму, что могло так ожесточить вас еще в вашей юности. Вы - сын и наследник графа, вас должны были любить и преклоняться перед вами. - Вы ошибочно полагаете, - Кролок нахмурился. - Что сыновья богатых и влиятельных родителей априори должны быть счастливы и довольны жизнью. Наследником я стал только после смерти моих старших братьев, а участь третьего сына, поверьте, отнюдь не завидна. За все время моего довольно продолжительного существования любили меня только мать и жена. Передо мной никто не преклонялся, меня уважали или боялись, но и этого я добивался тяжким трудом. Катрина была немного ошарашена его отповедью, ей хотелось его как-то пожалеть, но такое желание показалось ей глупым. Наверняка, он не нуждался в ее жалости, и такому человеку, как он, она могла бы показаться оскорбительной. Для нее его рассказ явился новостью, для него же это были реалии, с которыми он должен был давно свыкнуться и научиться существовать в них. Однако ее удивило, как оказались похожи их судьбы, несмотря на то, что их разделяла огромная временная пропасть. Кажущееся внешнее благополучие, и одиночество и страдание в реальности. - Мне жаль, - произнесла Катрина. Беря руку графа в свои теплые ладони, словно застывшую ледышку. В детстве в морозные зимы она срывала сосульки с крыльца и горячими ладошками растапливала их, только сейчас вечному мертвому льду не суждено было растаять и превратиться в живую воду. Удивительно, но похожие на орлиные когти пальцы вампира больше не пугали ее, она позволяла себе перебирать их и поглаживать, отчего Кролок закрывал глаза, будто, погружаясь в неведомый мир, хотел в полной мере насладиться охватившими его приятными ощущениями. - Не стоит, - граф недовольно нахмурился и сделался похож на нахохлившегося ворона. - Я уже говорил, что ваша жалость мне ни к чему, - Кролок отвернулся, однако руки не отнял. - Я давно уже свыкся со своим существованием, оно тяготит меня, но не настолько, чтобы я захотел его прекратить. Расстаться с жизнью, пусть и жалким ее подобием, знаете ли, довольно трудно. - Я не могу этого понять, - покачала головой Катрина. - Каково быть таким древним, как вы, каково жить, зная, что перед вами открывается целая вечность, - продолжила она с пугающим графа благоговением. - Существовать, - поправил Кролок. - Я надеюсь, что вы и вовсе никогда этого не поймете. Каково это не видеть дневного света, не чувствовать вкуса пищи, каково это не слышать свое имя из чужих уст вот уже почти три столетия. - Как вас зовут? - спросила Катрина, подумав на мгновение, что сейчас он невольно высказал давно терзавшее его желание. - Согласитесь, это ведь странно, вы - мой муж, а я не знаю вашего имени, - она попыталась улыбнуться, но эмоция вышла слишком наигранной. Повисла тишина, и Катрина испугалась, что чем-то обидела фон Кролока или вызвала его недовольство. Его рука продолжала оставаться в плену ее пальцев, и она чувствовала, как его кожа потеплела от ее горячих прикосновений. Ей хотелось согреть его полностью, но она прекрасно понимала, что это невозможно. От этого ей вдруг стало очень грустно. - Меня зовут Томаш, - вдруг произнес граф, будто и не было этого продолжительного и странного молчания. - Томаш, - повторила Катрина. Твердое "т", когда язык властно упирается в небо, яркое и звонкое "о", закрытое "м", и губы сжимаются в ниточку, краткое, невнятное "а", и, наконец, ласкающее "ш". В этом имени было что-то от самого графа, и теперь Катрине думалось, что его и не могли звать иначе. - Как странно, я представляла вас Генрихом или Францем, я полагала, у вас должно быть немецкое имя. - Моя мать родилась в Праге, в семье чешских дворян, - сухо пояснил фон Кролок. - Так как я был уже третьим сыном, ей было великодушно позволено назвать меня в честь ее отца. В голосе графа ощущалась злоба, такая же древняя, как и сам фон Кролок. Способный пронести сквозь столетия любовь, по соседству с ней он пронес и ненависть, которая была сейчас столь же сильна, как и в то время, когда граф был еще совсем юношей. - Наш разговор, однако, касается только меня, - вновь заговорил Кролок, возвращая себе спокойный тон. Столетиями выработанная способность прятать свои эмоции, не изменяла ему. Только иногда, когда чувства были особенно сильны, они, как сейчас, проглядывали сквозь прорехи в стене более прочной, чем стены замка. Однако и эти прорехи граф умудрялся мастерски заделывать. - Мне это видится довольно несправедливым. Откровенность в обмен на откровенность? Вы согласны? - Да, - Катрина медленно наклонила голову, страшась того, что он мог бы спросить. - Что за медальон вы храните под подушкой? И почему у вас на шее нет креста даже тогда, когда он необходим для вашей безопасности? Эти вопросы удивили девушку, она ожидала, что он воспользуется возможностью выведать у нее нечто другое, но облегчения она не испытала. Если на первый вопрос ответить было довольно легко, то на второй она отвечала разве что самой себе. Катрина извлекла медальон и протянула его графу. - Смотрите, - тихо произнесла она. - Там портреты моих родителей, только и всего. Раньше я носила его на шее, но, приехав сюда, сняла, чтобы не привлекал внимания, и спрятала. Кролок повертел в руках медальон и вернул ей, ему достаточно было ее слов, и он хотел показать, что доверяет ей. Узнав, что здесь не замешана никакая любовная история, граф немного успокоился. - Эта реликвия дорога вам, - констатировал он. - Как воспоминание о тех, кто меня когда-то любил, - с грустью сказала Катрина. Слишком знакомое чувство одиночества и ненужности, впервые настигшее девушку после смерти матери, снова сдавило ей грудь, к горлу подступил ком, и, не столь искусная в сокрытии своих эмоций, как Кролок, Катрина позволила нескольким слезам скатиться по ее бледным щекам. Фон Кролок осторожно высвободил руку из ее оцепеневших пальцев, и легко коснулся ее щеки, вытирая предательские слезы. Катрина всхлипнула лишь единожды и прижалась щекой к холодной ладони графа. Она закрыла глаза, губы и ресницы ее дрожали, сдерживая готовый вот-вот хлынуть поток непрошенных слез. Забыв обо всех возражениях, граф обхватил ее за плечи и прижал к себе. Катрина спрятала лицо у него на груди и разрыдалась. Почему-то плакать при нем не было стыдно, наоборот, это казалось естественным, как в детстве, едва сдержав слезы при сверстниках, прибежать домой и оросить ими подол материного платья. - Тише-тише, - шептал граф, поглаживая спутанные волосы девушки. - Успокойтесь, а то у вас еще больше поднимется температура. Я, черт побери, не переношу женских слез. Катрина издала странный, булькающий звук, похожий на смех, еще несколько раз громко шмыгнула носом, что выглядело довольно комично, и затихла. Граф вернул ее на подушку, продолжая гладить по голове. Он достал из кармана брюк черный платок и протянул ей, позволяя вытереть красное, опухшее от слез лицо. - Вы не могли бы мне помочь? - спросил он, когда Катрина немного привела себя в порядок. - Там на каминной полке лежат мои часы. Мне нужно знать сколько времени. Катрина была рада отвлечься, и спеша исполнить просьбу графа, радостно попрыгала к жарко горящему камину, довольная тем, что он не пытается делать все сам. - Половина четвертого, - сообщила она. - Вам пора принимать лекарства. Следующие несколько минут Катрина, усевшись в кресло, чтобы не нагружать здоровую ногу, под руководством Кролока смешивала, стоящие на прикроватной тумбе порошки. Осушив стакан с готовой микстурой, она передернулась и скорчила такую гримасу, будто бы проглотила змею. - Это для вашего же блага, - наставительно пояснил граф. - А теперь немедленно залезайте под одеяло. С приближением ранних зимних сумерек, фон Кролок начинал чувствовать себя лучше, но ему необходимо было чем-то занять Катрину, чтобы она позабыла о причине своих слез, что ему, кажется, вполне удалось. Тем не менее, из-за случившейся с ней истерики жар снова начал усиливаться, и девушка почувствовала себя хуже, она улеглась на бок лицом к графу и свернулась калачиком, прижав ноги к груди, будто бы ей было очень холодно, хотя пламя в камине давно уже успело согреть остывший воздух. Граф испугался, как бы не вернулось ее вчерашнее состояние, но Катрина, кажется, оставалась в сознании, только замолчала и лежала тихо, вжавшись в подушку. Фон Кролок, стараясь не беспокоить девушку, измерил ей температуру: то же, что и вчера. Не стоило ему расспрашивать ее, ибо теперь все лечение пошло насмарку. Теперь ее тем более не стоило больше донимать разговорами, хотя граф и хотел получить ответ на второй свой вопрос, который очень интересовал его, но для этого у него будет еще предостаточно времени, а пока он лежал уставившись в потолок и слушал, как билось сердце девушки, и как она болезненно, с присвистом, дышала. Постепенно сердцебиение ее стало реже, дыхание ровнее и глубже: граф понял, что она уснула. Фон Кролок повернул голову и взглянул на ее лицо, которое сейчас казалось безмятежным, это было лицо маленькой девочки лишенной всяческих забот. Бедняжка, она слишком рано познала горе и отчуждение, почти как и он сам, не удивительно, что он тянулся к ней, и теперь ему казалось, что и она тянется к нему, пусть и невольно. В свои неполные восемнадцать лет Катрина была одинока, ведь никто за все время, что она жила здесь, так и не справился о ней. Он приказал Куколю показывать ему все ее письма, но единственным ее адресатом был брат Рудольф, ни друзей, ни родных. Если бы это было возможно, гнусные Штайнеры давно бы стали его ужином. Выходило так, что он оказался единственным, у кого девушка могла бы искать защиты и утешения. Не потому ли она, кажется, оставила всякое сопротивление и обратилась к нему, потому что ей двигала безысходность, простая человеческая потребность в ласке и понимании? Фон Кролок вздохнул. Все это не могло тянуться вечно лишь потому, что у него не было вечности. Возможно, лишь несколько лет. Однако откладывать решение надолго было нельзя, ибо нити их судеб запутались в плотный узел, развязать который было не под силу даже самому графу. Его требовалось разрубить тем или иным способом. Для кого-то это будет проще, для кого-то больнее, но нити скоро натянуться до предела и нужно будет освободить их, пока они не порвутся. С наступлением серых зимних сумерек графу сделалось заметно легче, тяжесть, свинцом наливавшая мертвое тело, прошла, и вампир вновь ощутил легкость и простоту движений, ясность взора и остроту слуха и обоняния. Убедившись, что Катрина все еще спит, он поднялся с постели и через пару минут вышел в коридор. Граф пообещал себе вернуться к мучившему его вопросу, когда девушка окончательно поправится, а теперь он уверенно шагал по темному замку, как обычно строгий и подтянутый, внушающий страх и уважение всем своим домочадцам. Ум его умело переключился на предстоящие дела, коих у него накопилось множество, и одно из самых важных - подготовка к Балу, до которого оставалось все меньше времени. Лишь где-то в глубине пульсировала неясная отвлекающая идея, которой Кролок не давал обрести форму. Сбегая вниз по парадной лестнице, граф встретил ковыляющего ему навстречу Куколя. - Добрый вечер, Куколь, - поздоровался Его Сиятельство, поддерживая со слугой привычный обоим вежливый тон. - Все ли в порядке? Никаких происшествий за день? - Приветствую вас,господин, - горбун попробовал склониться, чего вовсе не требовалось, ибо он и так находился в состоянии постоянного поклона. - Господин доктор и профессор изволят почивать, а Его Милость заперлись у себя и предупредили, что сегодня не выйдут. Граф помрачнел и нахмурился. Мало у него своих забот, так отпрыск, вместо того, чтобы помочь, обязательно устраивает ему новые. - Вот что, Куколь, - граф в задумчивости ухватился пальцами за подбородок. - Разбуди доктора, он уже достаточно отдохнул. И через четверть часа принеси того напитка на самогоне, что готовит Шагал в комнату моего сына. Горбун почтительно кивнул и молча удалился выполнять распоряжения. Возможно, слуга и удивлялся странному поведению хозяев, но вопросов никогда не задавал, что фон Кролок считал за одно из лучших его качеств. Граф же развернулся и направился наверх, по-прежнему хмурый и злой. Через минуту он уже грозно стучал в дверь неуемного виконта, однако с той стороны ответа не следовало. - Герберт, я уверен, ты понимаешь, что сломать эту дверь мне не составит никакого труда, - произнес граф нарочито спокойно. - Поэтому, я предлагаю тебе ее открыть. И если ты надумаешь сбежать в окно, я все равно тебя отловлю и запру в подвале, об этом ты тоже прекрасно знаешь. Фон Кролок умолк и замер в ожидании, уверенный, что его слова возымеют действие. В комнате послышалась возня, и вскоре дверь отворилась, однако стоял за ней вовсе не Герберт, а Альфред, виновато уставившись на графа. Виконт же патетично возлежал на подушках, изображая из себя глубоко страдающего поэта. - Альфред, не был бы ты так любезен оставить меня с моим сыном? - Но... - пискнул бывший студент. - Вон, - рявкнул граф. Юному вампиру ничего не оставалось, как поспешно ретироваться, граф же со вздохом шагнул внутрь. Ему предстояла очередная сложная ночь.