Опавшие листья

Трансильвания, 1609 год Бум. Бум. Бум. С глухим стуком комья сырой земли падали, ударяясь о крышку гроба и заглушая стук крупных дождевых капель о плащ новоиспеченного графа фон Кролока. Он стоял один на некотором отдалении от сжавшейся, будто испуганный черный котенок, кучки дальних родственников и соседей, прибывших на похороны почившего неделю назад старого графа. Томаш не покрыл головы, и его черные волосы промокли насквозь, повиснув сосульками вдоль бледного, вытянувшегося лица. Затылком он чувствовал на себе осуждающие взгляды, другого и не следовало ожидать, ведь он посмел хоронить отца не в семейном склепе, а на кладбище, где уже покоилась его мать. Такой поступок Кролоки посчитали пощечиной семейной чести, особенно усердствовал с возмущениями Ральф - несостоявшийся наследник, но Томашу было все равно. Теперь он обладал властью и титулом и был волен поступать по своему усмотрению и не перед кем не отчитываться. Когда последняя лопата земли была брошена на могилу, навсегда оставив предыдущего графа фон Кролока в царстве теней, новый граф, и взглядом не удостоив гостей, направился к дому. Остальные лишь нехотя поплелись за ним, хлюпая по дорожке, которая из-за затяжного дождя превратилась в кашу. В бальном зале, задрапированном черной тканью, их ждал поминальный обед, но Томаш не стал долго баловать их своим обществом. Для сохранения лица он оставался там еще около четверти часа, а потом поднялся наверх и тут же направился в покои жены. Шарлотта сидела у окна с их маленьким сыном Гербертом на руках. Тот улыбался и накручивал ее светлый локон на свой маленький пальчик. Томаш некоторое время постоял в дверях, молча наблюдая за этой сценой, однако Шарлотта вскоре заметила мужа и улыбнулась ему ласково и в то же время грустно. Кролок подумал, что она сожалела о смерти его отца больше, чем он сам, но не почувствовал ровным счетом никакого стыда. Его жена была слишком снисходительной к людям и излишне мягкой, как и многие женщины. Для него же кончина родителя стала воистину благом, он словно бы вышел из темницы, где провел много лет, и теперь находился на пороге новой жизни. Новый граф должен был испытывать хотя бы сожаление, но не ощущал и его. Сердце его за несколько лет, проведенных в обществе деспотичного отца ожесточилось, и все меньше людей вызывали в нем добрые чувства. Сейчас этот круг и вовсе сузился до его сына и жены. Кролок подошел к Шарлотте и обнял ее, целуя в лоб Герберта, который тут же протянул к нему свои крошечные ручки. Томаш обожал этого шебутного ребенка, который своими светлыми, слегка кучерявыми волосами и румяными щечками напоминал ангелочка. С самого рождения Герберт не знал ни в чем отказа, для него всегда доставали все самое лучшее, и Томаш мог легко лишить себя чего угодно ради благополучия малыша. Шарлотта не отставала от мужа и выплескивала на Герберта всю накопившуюся в ней любовь и заботу, которых хватило бы и на десяток отпрысков, но все они доставались Герберту. Даже теперь маленький виконт не ведал, что в доме траур, ибо его распорядок дня никоим образом не изменился, а исчезновению угрюмого и злого старика, который при встрече всегда пугал его, Герберт и вовсе не придал значения, воспоминания о нем тут же выветрились из светлой детской головки. Виконт обхватил своими ручками шею отца, больно дергая его отросшие черные локоны, а Томаш посадил ребенка на колени и принялся играть с ним, изображая трясущуюся на ухабах карету и приговаривая: - По кочкам, по кочкам, по маленьким листочкам, поедем далеко... Шарлотта с умилением смотрела на мужа, лицо которого разгладилось, а глаза просветлели из темно-синих становясь ярко-голубыми, он словно бы сбросил несколько лет. Отец улыбался сыну, а сын улыбался отцу, и не было во всем мире более приятного зрелища. Шарлотте подумалось, что если бы не Герберт, то они бы оба сошли с ума, запертые в каменных стенах, которые лишь благодаря появлению малыша будто бы раздвинулись, привнося в темную цитадель больше света и красок, позволяя хозяевам вдохнуть, наконец, полной грудью, а не задыхаться от сырости и пыли. Со смертью отца Томаш немедля взялся за приведение в порядок семейного замка, все комнаты были тщательно проветрены и прибраны, где-то мебель была отремонтирована, где-то куплена новая, и замок обрел тот неуловимый уют, которым он мог похвастаться, лишь когда была жива предыдущая графиня фон Кролок. Томаш не жалел денег, ему хотелось поскорее выгнать тот болезненный дух обветшания и разрушения поселившийся здесь в последние годы жизни его отца. К его счастью, два прошедших лета оказались урожайными, и денег было вполне достаточно для того, чтобы воплотить все его идеи, коими полнилась его голова. Когда все работы были завершены, Кролок устроил грандиозный праздник, была приглашена вся окрестная знать, а внизу был накрыт отдельный стол для слуг, которые могли угощаться за счет щедрых хозяев. Еще с юности, будучи довольно замкнутым, Томаш терпеть не мог балы, на которых чувствовал себя неуютно и постоянно испытывал неловкость. Это чувство осталось с ним и сейчас, несмотря на обретенную власть и титул. Он по-прежнему считал себя неуклюжим, из-за высокого роста он так и не научился управляться со своими длинными руками и ногами. Граф был достаточно ловок в седле и на охоте, но изящные искусства давались ему не так просто. Однако несмотря на это, он чувствовал необходимость явить себя местным помещикам, дабы произвести благоприятное впечатление на соседей и успокоить ходившие о нем противоречивые слухи. В силу его необщительности и привычки говорить с мало знакомыми людьми сухо и исключительно по делу, даже собственная прислуга побаивалась его. А самым лучшим навыком означенной прислуги, как известно, является распускание всякого рода сплетен. Сплетни эти, зарождаясь на нижних этажах замка, змеями расползались по округе, передаваемые от графской служанки городской торговке, затем портнихе, а затем жене какого-нибудь землевладельца, пришедшей шить себе очередное платье, и так до бесконечности. Чего только не говорили сначала о виконте, а потом о графе фон Кролоке. Что он глуп, необразован, жесток, одевается, как мужлан и ко всему прочему поколачивает свою жену. До Томаша доходили отголоски этих разговоров, и, хотя чужое мнение мало значило для него, он ужасался, как можно было вообразить такое. И так как в тяжелые времена бесконечных войн с ближайшими соседями лучше всего было оставаться в добрых отношениях, Кролок из политических соображений потратился на праздник. В своем решении он не прогадал. Конечно, при его характере трудно было расположить к себе множество людей. Его посчитали угрюмым и скучным, однако радушным хозяином, умным и утонченным молодым человеком с хорошим вкусом. Томашу этого было достаточно, а вот Шарлотта произвела настоящий фурор. Ее располагающие мягкие черты и тонкий аристократизм тут же завоевали ей множество поклонников. Весь вечер она танцевала, в то время как Томаш после нескольких обязательных танцев отошел в сторону и вступал в разговор только тогда, когда этого требовали приличия. Он был доволен успехом жены, а когда в зал ненадолго привели маленького Герберта, который шел за ручку с няней и одаривал всех невинной детской улыбкой, словно бы знал о том, какой эффект производит. Этот весьма смышленый ребенок с самого детства умел нравиться и влюблять в себя любого, не прилагая к этому почти никаких усилий. Кролок немного завидовал этой способности своего сына, и в то же время радовался, что Герберт не пошел характером в него. Вечер определенно имел успех, и только одно весьма неприятное обстоятельство немного испортило графу настроение. Согласуясь с правилами хорошего тона и во избежании ненужных пересудов, он вынужден был пригласить своего кузена Ральфа, который до сих пор видел в Томаше, а теперь и в маленьком Герберте, лишь препятствие на пути к обладанию имуществом и землями рода фон Кролоков. Граф от всей души надеялся, что кузен приглашение не примет, однако тот к большому разочарованию хозяев изволил явиться. Томаш и Шарлотта изображали любезность, Ральф же открыто выражал свою неприязнь и вел себя крайне развязно, заставляя графа краснеть перед гостями. Изрядно набравшись доброго токайского вина, Ральф подошел к наблюдавшему за танцами кузену. - Не успел еще заделаться графом, как уже транжиришь папашины деньги? - спросил он, толкая Кролока в бок. - Я не думал, что ты настолько хорошо осведомлен о моих доходах, чтобы судить об этом, - сухо ответил Томаш. В нос ему ударял неприятный горький запах, свидетельствующий о том, что гость уже достаточно злоупотребил горячительным. Граф поморщился, но смолчал, прошедшие несколько лет научили его держать все при себе и допускать к своим чувствам и мыслям только близких и проверенных людей. - Легко рассуждать, когда эти деньги достались тебе просто так, - фыркнул Ральф. - Это деньги моей семьи, которые были накоплены целыми поколениями, - от одной лишь фразы о том, что наследство досталось ему легко, лицо Кролока помрачнело. - И я сам сделал достаточно для их приумножения. Не вижу причин завидовать, ты не бедствуешь. - Что ты знаешь о моем положении?! - воскликнул Ральф слишком громко, отчего Томаш скривился. - Хочешь поменяемся? Тебя не должно было здесь быть, потому что граф всегда любил меня больше! И если бы не кровь, он оставил бы все мне! А может быть ты вовсе не его сын, а твоя матушка прижила тебя с каким-нибудь крестьянином? Сдерживать пылавший внутри гнев больше не было никакой возможности, и пламя немедленно хлынуло наружу. Томаш толкнул Ральфа, запирая его в углу и отгораживая от гостей своей внушительной фигурой. Длинные белые пальцы вцепились обидчику в шею и крепко ее сжали, отчего его и без того красное лицо приобрело цвет недавно выпитого им вина, Ральф стал кашлять и задыхаться. - Еще раз скажешь нечто подобное, я тебя убью, - шипел Кролок. - А сейчас я просто прикажу своим слугам спустить тебя с черной лестницы. И не смей больше обращаться ко мне за деньгами. Он выпустил Ральфа, который тут же осел и, тяжело дыша, схватился руками за шею, на которой отчетливо отпечатались следы графских пальцев. Томаш знаком подозвал двух лакеев и сдал им наглого гостя с наказом убедиться, что тот покинул замок. Сердце Кролока еще продолжало часто и громко стучать, он глотнул холодного сидра и глубоко вздохнул, вытирая со лба испарину. Мимо в танце прошлась Шарлотта, одаривая мужа улыбкой, тот кивнул в ответ, окончательно успокаиваясь. Если уважаемый родственник посмеет сунуться сюда еще раз, он горько об этом пожалеет, а пока не следует более вспоминать о нем. После бала Томаш окончательно утвердился в замке, как полноправный его хозяин. Слуги хоть и не полюбили его, но стали уважать за справедливость суждений. Граф старался отвечать на добро добром, но ежели кто пытался обмануть его, то преступника немедля настигала неминуемая кара, и в этом никто не знал пощады. Единственным обитателем замка, которому, кажется, прощалось все, был Герберт. Его обожали и няньки, и прислуга, и родители, даже его угрюмая тетка Алиса, так и не вышедшая замуж, души не чаяла в мальчике. Старые служанки не упускали возможности сунуть ему что-нибудь сладкое, тем самым нарушая его рацион, няньки позволяли ему вить из себя веревки, мать шила ему костюмчики один другого краше, а отец, когда отправлялся в город по делам, каждый раз привозил сыну новую игрушку, которую они всегда изучали вместе, и Томаш, выросший в строгости, будто бы снова погружался в детство. Кролок нарадоваться не мог, что его ребенок, в отличие от него самого, растет в атмосфере любви и понимания. Он часто играл с Гербертом и занимался с ним, но ни к чему его не принуждал, памятуя о собственных горьких слезах. Маленький виконт научился пользоваться этим и позволял себе лениться, однако, благодаря природной смекалке, он ни в чем не отставал от своих сверстников. Томаш был счастлив и горд, он даже сделался веселее и общительнее, а Шарлотта смогла, наконец, забыть о тех днях, когда он надолго запирался в себе, пугая ее. Теперь вечерами они втроем сидели в ее будуаре, Шарлотта вышивала, а Томаш с Гербертом возились на полу. Где бы ни был занят граф фон Кролок, с наступлением определенного времени он поднимался со своего места и, извиняясь, уходил. Попадая в будуар графини, грозный со своими людьми Кролок необычайным образом менялся, превращаясь в того мальчика, который когда-то воровал яблоки в саду у фон Калленбергов. Иногда Шарлотта бросала рукоделие и присоединялась к их увлекательным играм или читала вслух какую-нибудь сказку или легенду. Когда Герберт уставал, родители укладывали его спать сами, без помощи нянюшек и тоже отправлялись в опочивальню, Шарлотта держала мужа за руку. - Теперь ты можешь не жалеть о том, что вышла за меня замуж? - сказал Томаш, подмигивая ей. - Даже если бы мы с тобой жили в лачуге, я бы никогда об этом не пожалела, - Шарлотта коснулась его щеки. - Наверное, это в первый раз в жизни, когда я действительно счастлив. Ничто больше не гложет меня. Жена радостно улыбнулась и обняла его, у нее самой с души свалился огромный камень, и теперь будущее казалось ей безоблачным. Однако даже в самый погожий день шальная тучка нет-нет да и закроет собой светило. Спустя три года после смерти старого графа за ним последовал барон фон Калленберг. Это известие опечалило Томаша, у них с бароном хотя и были некоторые разногласия, но Кролок был благодарен тестю за то, что не бросил их с Шарлоттой в трудные времена. Но больше всего он волновался за жену, которая эту новость восприняла очень тяжело. Этикет запрещал женщинам посещать похороны, поэтому Шарлотта, оставшись дома, оделась, как и положено, в траур и сидела у окна, выходившего на ту сторону, где за лесом располагался дом ее детства. - Теперь у меня нет никого, кроме тебя и Герберта, - сказала она мужу. Она не жаловалась и не пыталась ничего добиться, а говорила, как есть, и Томаш знал это. Он хотел напомнить ей про братьев, но решил, что это глупо. У него были все основания полагать, что со смертью барона любое общение между двумя семействами наверняка прервется. Ненависть братьев фон Калленбергов к нему была чересчур велика, а любовь к сестре недостаточна. Это Кролок слишком хорошо ощутил, когда прибыл на погребение. Он очень не хотел ехать туда, и не поехал бы, если бы не сострадание к жене и не желание отдать последнюю дань уважения барону. Братья смотрели на него холодно, враждебно-снисходительно, но обходились с ним довольно вежливо, не желая вызвать ненужных слухов и кривотолков. Уезжал Томаш со спокойным сердцем и надеждой больше никогда не возвращаться в этот дом. Весь последующий год фон Кролок к своему огромному облегчению больше ничего не слышал о Калленбергах. Жизнь в замке шла своим чередом, супруги вели хозяйство, занимались с растущим не по дням, а по часам Гербертом, наносили визиты вежливости и принимали друзей и соседей у себя, однако пышных приемов по причине траура не устраивали. Каково же было удивление Томаша, когда следующей весной, по истечении годового траура, он получил приглашение на бал по случаю помолвки нового барона фон Калленберга. Они с женой долго раздумывали, стоит ли принимать его, но в конце концов ответили согласием. Шарлотте хотелось побывать в доме отца и повидать родных, а Томаш решил, что не стоит противится, если Калленберги действительно желают наладить отношения. Однако по здравом размышлении Кролок пришел к выводу, что в этом поступке нет доброй воли. Братья, по всей видимости, просто не желали ссориться с уважаемым в округе соседом, который при необходимости мог бы стать им союзником. Тем не менее, этими заключениями делиться с женой Томаш не стал, ему очень не хотелось ее расстраивать, да и она вряд ли бы восприняла его опасения всерьез. Бал прошел на ура, изысканный, с множеством именитых гостей, обилием угощений и танцами в знаменитой зеркальной зале. На входе гостей встречали сам барон фон Калленберг и его невеста, в которой Кролок с удивлением узнал младшую сестру своего кузена Ральфа Изабеллу. После ссоры с Ральфом общение с той частью семьи прервалось, и Кролок ничего не слышал о них. К самой Изабелле Томаш не питал неприязни и был рад, что девушка сделала выгодную партию, пусть личность жениха и вызывала у него некоторые сомнения и опасения. Кузен, как и ожидалось, тоже был в числе гостей, но к Кролокам не приближался и не заговаривал с ними. Если его взгляд и падал случайно или намеренно на графа и графиню, то он делал вид, что смотрит на пустое место. Такое положение вещей Кролока вполне устраивало, и он смог даже в полной мере насладиться праздником и получить удовольствие. Шарлотта и вовсе была совершенно счастлива, а этого Кролоку было вполне достаточно для его душевного спокойствия. Когда осенью, после сбора урожая, состоялась пышная свадьба, замок графа фон Кролока стал одним из первых знатных домов, который имел честь принимать у себя молодоженов. Графу это казалось странным, все-таки перемена в поведении Калленбергов была чересчур разительной, а люди редко меняются так внезапно и без видимых на то причин. Томаш искал подвох, но никак не находил, а Шарлотта считала подобные предположения необоснованными домыслами. Эта неисправимая женщина все еще верила в то, что люди способны меняться в лучшую сторону. Так или иначе, Кролока и его жену теперь часто приглашали к Калленбергам. Томаш вполне спокойно сносил бы эти визиты, где ему позволялось молча сидеть в стороне и участвовать в разговоре только тогда, когда у него было на то особое желание, если бы не обосновавшийся у Калленбергов Ральф. Денежные дела кузена были, по всей видимости, действительно плохи. Во всяком случае, по словам Изабеллы, он вынужден был продать свой дом в Буде и теперь прозябал в глуши у родственников в качестве приживала. Кузены не разговаривали друг с другом, но присутствие Ральфа не давало Томашу расслабиться. Он все время боялся, что родственник заговорит с ним при всех и спровоцирует скандал, но Ральф молчал и по прежнему делал вид, что Томаша просто не существует. Поэтому, однажды получив приглашение на соколиную охоту к фон Калленбергам, он подумывал отказаться. Барон недавно приобрел себе соколов и теперь намеревался "опробовать их в деле", как писал он в письме, что на самом деле означало обычное тщеславное желание похвалиться перед другими. Томашу это было не очень-то интересно, ведь заядлым охотником он не был, да и смотреть на раскрасневшееся от удовольствия и самолюбования лицо барона не было никакого желания. Однако Шарлотта настояла, чтобы он поехал, ведь не часто у них в глуши устраиваются подобные забавы, и чтобы доставить ей радость, граф нехотя принял не слишком-то приятное ему приглашение. Утром он попрощался с Шарлоттой, поцеловал в лоб сладко спящего Герберта и отправился к Калленбергам. Под седлом у него был резвый молодой конь - лучший в его конюшнях. Жеребец быстро домчал хозяина до места, и среди гостей Кролок оказался одним из первых. Слуга барона как раз демонстрировал клетку с соколами, и Томашу пришлось выслушивать длинные хвалебные речи и наблюдать бросаемые на гостей презрительные взгляды, ведь ни у кого в округе не было таких прекрасных птиц. Томаш кривился, но молчал, как опытный аристократ, оставляя свое мнение при себе, да и к чему было его высказывать, если оно все равно ничего не изменит. Птицам стоило отдать должное, они действительно не подвели, и охота удалась на славу, отчего Калленберг окончательно развеселился. По возвращении охотников ждал накрытый стол с холодным мясом, вином и фруктами, на которые проголодавшиеся мужчины тут же с азартом накинулись. Кролок тоже ел с аппетитом, однако вина много не пил, ведь ему еще предстояла дорога домой. За окном уже начало темнеть, а разговор за столом все еще не прекращался. Граф несколько раз порывался уйти, но барон не отпускал его, каждый раз изображая искреннюю обиду и заново вовлекая Кролока в беседу, и Томаш, не желая спровоцировать пьяную ссору, снова оставался. Как бы не спешил Кролок покинуть дом своих родственников, когда копыта его коня ступили на лесную дорогу, сумерки уже успели сгуститься, словно чернила. Граф перешел с галопа на рысь, а потом и вовсе пустил коня шагом, в такой тьме, когда на три шага вокруг ничего не видно, не трудно было налететь на особенно низко сползшую ветку или запнуться за торчащие из под земли корни. Кролок был осторожен и постоянно оглядывался по сторонам. Свободная от поводий рука время от времени касалась эфеса шпаги, будто проверяла, на месте ли оружие. Граф был напряжен, хотя дорога и была знакома ему настолько, что он знал здесь каждую извилину. Однако такие знания вряд ли могли бы спасти его от турецких разбойников, наводнивших трансильванские леса, и голодных волков. В какой-то момент в кустах справа от дороги Кролоку послышался странный шорох. Мужчина замер, вслушиваясь и вглядываясь в черноту промеж густых ветвей, однако вокруг снова царила тишина, которую нарушал лишь поднявшийся к ночи ветер. Граф двинулся дальше, становясь еще взволнованнее и напряженнее. Сердце его в груди громко и часто стучало, а глаза заболели от постоянного напряжения. Кролок вспомнил, как в детстве часто пользовался этой дорогой, чтобы убегать к Шарлотте, и тогда его не испугал бы самый большой и голодный волк или самый страшный разбойник. Но тогда и собственная жизнь не была для него так ценна, никто от него не зависел, у него не было ни жены ни сына, судьбы которых были сейчас у него в руках, никому он был не нужен, кроме матери. Случись что с ним сейчас, Шарлотта и Герберт останутся совсем беззащитными перед лицом враждебного им мира, где многие будут охотиться за огромным состоянием внезапно перешедшим к маленькому ребенку. Кроме того, были у графа и вполне эгоистичные причины для страха за свою жизнь. Впервые познав счастье, которое ничем более не омрачалось, Кролок не хотел отпускать его. Граф желал до дна испить этот сладостный бокал, заслуженный им, как он был уверен, по праву. Ветви справа снова зашумели. То ли это ветер играл с ними и с воображением одинокого путника, то ли там действительно кто-то прятался, вынашивая отнюдь недобрые намерения. Кролок решил, что, возможно, стоит рискнуть и проехать этот участок дороги на скорости, не осторожничая. Он пришпорил коня и понесся вперед, очертя голову и едва уворачиваясь от веток, норовивших отхлестать его по лицу. Конь его был смышленым животным и шел ровно, легко перескакивая все попадавшиеся на пути препятствия, будь то корни, канавы или поваленные деревья. Чем большее расстояние оставалось позади, тем волнительнее становилось графу. Относительно безопасный просвет уже маячил впереди, а за ним на небольшой возвышенности стоял надежный замок, где Кролок готовился упасть в объятия жены и наконец-то отдохнуть. Однако добраться домой так скоро ему было не суждено. Ни конь ни его всадник как бы внимательно не всматривались, не смогли разглядеть тонкую нить, умело натянутую между двумя деревьями. Граф успел лишь едва слышно охнуть, когда вместе с лошадью повалился на сырую землю. Лес огласило испуганное ржание, конь брыкался, пытаясь подняться, но тем самым он лишь сильнее придавливал своего седока к земле и причинял ему нестерпимую боль. Лишь чудом Кролок изловчился вытащить ногу из под бесновавшегося в страхе животного и отползти немного в сторону. Нога, судя по пронизывающей ее боли, будто от выстрела, была сломана, как и несколько ребер, о которых ему сигнализировала такая же боль в груди. Но это все было не так страшно, главное, он был жив. Дом рядом, даже в таком виде он как-нибудь доберется. Едва граф поднялся и, опираясь на ближайшее дерево, старался перевести дыхание, оглядеться в поисках возможной опасности и решить, что ему делать дальше, он неожиданно почувствовал грубый толчок в спину и снова оказался на земле. Его рука машинально схватила эфес шпаги, по прежнему висевшей у него на поясе. На этот раз он действительно должен был защищать свою жизнь во что бы то ни стало. Лицом он упал в дорожную грязь, которая тут же брызнула ему в глаза и забила ноздри, металлически-едким привкусом осела во рту. Граф закашлялся, но шпагу не выпустил, однако, не успел он повернуться на спину, как запястье правой руки сдавила чья-то тяжелая подошва. Послышался хруст костей, шпагу вырвали у Кролока из рук и отшвырнули в сторону, лишив его последней защиты, тем не менее, он продолжал брыкаться и дергаться, все еще лелея смутную надежду вырваться. Если это были разбойники, от них легко было откупиться. Его схватили за ворот замызганного в грязи камзола и развернули, Кролок увидел перед собой совершенно незнакомое ему лицо бородатого мужчины со шрамом, идущим от правого глаза, через нос и исчезающим в густой бороде на левой щеке. В глазах нападающего сверкал охотничий азарт. - Кто вы? - прохрипел фон Кролок и тут же закашлялся, поперхнувшись забившей рот грязью. - А какая тебе разница? - пробасил предполагаемый разбойник. - Господу Богу имена наши хочешь сообщить, когда свидишься? - Послушайте, - начал граф, но не договорил. В груди что-то зашумело, забулькало. Видимо, сломанное ребро попало в один из внутренних органов. - А чего нам тебя слушать? - бородач извлек из ножен шпагу и криво усмехнулся беззубым ртом. За его спиной Кролок едва различал расплывчатые силуэты еще нескольких людей. - У меня есть деньги... - бывший уже почти в отчаянии, граф не терял надежды все же уговорить их. - Так не у тебя одного они есть, - пожал плечами бородач. - Ладно, некогда мне тут с тобой церемониться. Кролок почувствовал, как к груди его приставили острый наконечник. И только теперь ему вдруг стало отчетливо ясно, что все кончено. Дикий, животный страх заметался по всему телу, его прошиб холодный пот, но и в эти последние минуты он пытался сохранить свойственное ему достоинство, и никак не выказывал своего испуга. Разве что на виске у него отчаянно билась жилка, словно бы повторяя: "Нет. Нет. Нет". Одно резкое движение и холодное железо пронзило грудь графа фон Кролока, заставляя его сердце замереть навсегда. Он еще успел почувствовать, как из горла в рот хлынула горьковато-соленая кровь, а тело изогнулось в судороге. Перед глазами стало совсем темно, он не видел больше ни деревьев, ни лиц, теперь он будто бы провалился в глубокое подземелье. Тьма приняла его в свои объятия, облегчая его страдания, и скоро он уже ничего не чувствовал. Только в агонизирующем мозгу все пульсировала мысль: "Нет. Не сейчас. Не надо".

***

Граф открыл глаза, и первым, что он увидел, было черное небо, усыпанное звездами. В нос бил запах мокрых листьев и подгнивающей осенней травы, смешивающийся с множеством других запахов, которые граф чувствовал впервые. Ночной лес оглашал вой волков, казавшийся каким-то особенно громким, будто бы животные находились совсем рядом, фоном слышался шум деревьев на ветру, но наряду с ним пробивались в этот концерт и другие звуки: топот осторожно переступающих по опавшей листве заячьих лапок, взмах крыльев встревоженной совы, шорох ползущей в траве змеи. Кролок удивился тому, что раньше никогда не слышал этих звуков так отчетливо, хотя, возможно, это все лишь мерещилось ему из-за ранений и большой кровопотери. Граф попробовал пошевелиться и убедился, что руки и ноги охотно слушаются его, а всех страшных переломов будто бы и не было вовсе. Он осторожно приподнялся на локте, но не ощутил ни боли ни головокружения, и ему показалось, что для серьезно раненного он чувствует себя, пожалуй, даже слишком хорошо. Он прислушался к своему телу и не обнаружил ничего странного, разве что холод, пронизывающий каждую его клеточку, но это было не удивительно, ведь он неизвестно сколько времени пролежал на сырой земле. Графу на мгновение показалось, что ему будто бы чего-то не хватает, но он так и не смог определить, чего именно. Осторожно Кролок принялся себя ощупывать, на груди его рука вляпалась во что-то липкое, что, по всей видимости, было его собственной кровью, не успевшей до конца высохнуть. Однако боли Кролок не ощущал совсем, что казалось ему более, чем странным. В мозгу его начали всплывать картины того, как шпага пронзает его плоть и горячая кровь ручьем хлещет из раны. Такое ранение не может зажить так быстро, хуже того, с таким ранением он просто не должен был очнуться. Когда сознание покидало его, он был уверен, что умирает. Кролок расстегнул камзол и сорочку, обнажая грудь. Достав из кармана платок, он вытер кровь и был поражен, увидев, что рана его полностью исчезла. Кожа была совершенно гладкой, разве что приобрела странный синеватый оттенок, который бывает у тяжело больных людей или мертвецов, и это поразило и напугало графа. Он не мог понять, что с ним происходило, разве что он уже умер и оказался в неком подобии чистилища, где с его неприкаянной душой какие-то высшие силы играли злую шутку. Граф поднялся, движения давались ему с необычайной легкостью, которой он никогда не ощущал в своем теле, даже будучи совершенно здоровым. Он оглядел ночной лес, удивляясь, что зрение его обострилось также, как и другие чувства, и глаза различали теперь каждую веточку высоко в кронах, каждую травинку под ногами. Кролок отряхнулся и направился в ту сторону, где по его предположениям располагался замок. Больше делать ему было нечего, нужно было, чтобы кто-то помог ему разобраться в том, что с ним происходит. Дорога давалась ему без особого труда, но в горле у него довольно быстро пересохло, и во рту появилось странное жгучее ощущение, напоминающее очень сильную изжогу. Казалось, что внутри у него все горит невидимым огнем, это мучило графа, и он никак не мог избавиться от этого ощущения. Достигнув небольшой опушки, граф увидел укрытый тьмой, мирно спящий замок. Хотя впечатление, возможно, было обманчивым. Шарлотта, наверняка, места себе не находила, ожидая его, и он ускорил шаг, чтобы быстрее оказаться дома, обнять и успокоить жену. Ворота, как и полагалось, были заперты, и графу пришлось кликнуть уснувшего в каморке сторожа. Слуга, протирая глаза, подошел и, крайне удивленный появлением хозяина, принялся возиться с замком. - Благодарение небу, вы вернулись, - прошептал он. - А то Ее Сиятельство уже послала несколько человек на ваши поиски. Граф не расслышал слов привратника, потому что с ним самим в этот момент творилось что-то совсем неладное. Его ноздри щекотал незнакомый сладостный аромат, перебивающий исходивший от слуги запах пота и сырого сена. Пожар в горле разгорелся еще сильнее, причиняя Кролоку почти физическую боль и разрывая грудь изнутри. Граф не понимал, что с ним происходит, но сейчас ему хотелось лишь, чтобы его мучения скорее закончились. Уже совершенно теряя контроль над собой, Кролок услышал, как скрипнули отворяющиеся ворота. Он шагнул внутрь и, совершенно не понимая, что он делает, вонзил в шею несчастного привратника два выросших во рту клыка. И только когда опустошенное тело его первой жертвы упало в траву, и немного пришедший в себя граф фон Кролок с ужасом оглядывал совершенное им преступление, он понял, чего ему так не доставало. С тех пор как он очнулся, он больше не чувствовал своего сердцебиения.