Опавшие листья

Альфред стоял в темном замковом коридоре, вжавшись в стену, и дрожал. Дрожал он скорее от страха, потому что холода вот уже почти год он испытывать не должен. Но отсыревшие каменные стены, покрытые плесенью и прозрачными бусинками скапливающегося на них конденсата, вызывали в юноше живые воспоминания о том, что значит мерзнуть, и его устойчивое к окружающей температуре тело безвольно сотрясалось. Юному вампиру было велено уйти, но он, напуганный сузившимися от гнева голубыми глазами и резким тоном графа фон Кролока, остался здесь в надежде подслушать то, что происходило за закрытыми дверями гербертовой комнаты. Однако стоял он достаточно далеко, и даже острый вампирский слух улавливал лишь монотонный голос графа, который будто бы читал лекцию группе студентов, а не разговаривал с собственным сыном. Любимым сыном, как успел заметить даже Альфред. Мимо прошаркал Куколь с подносом и, свернув за угол, постучал в дверь. Альфред услышал, как та резко открылась и коридор огласил голос графа: - Спасибо, - произнес своим обычным холодно-вежливым тоном Его Сиятельство. - И будь так любезен передать господину Альфреду, который сейчас за углом переминается с ноги на ногу, чтобы немедленно шел к себе. А если он осмелится ослушаться меня, то я, не долго думая, спущу его с лестницы и отправлю на принудительные работы в трактир мадам Шагал. Дверь с шумом хлопнула, и Альфред, не дожидаясь, пока до него доберется Куколь, поспешил ретироваться восвояси. Гневить графа еще сильнее, когда он и так уже был достаточно рассержен, было очень небезопасно.

***

Граф, одной рукой удерживая поднос, на котором расположились два стеклянных бокала и графин, другой повернул ключ в замке и убрал его себе в нагрудный карман. - Быть может, ты изволишь наконец явить мне свой сиятельный лик, Герберт? - произнес граф тихо, но строго и настойчиво, однако, без издевки. Поднос тем временем был мягко поставлен на прикроватную тумбочку. - Куколь принес настойку на спирте, я думаю, нам обоим следует выпить. - Не буду я с вами пить, - фыркнул Герберт, но голос его прозвучал приглушенно. Виконт лежал на кровати, повернувшись к отцу спиной и накрывшись с ног до головы одеялом. При желании фон Кролок мог бы насильно заставить сына вылезти из укрытия и посмотреть на него, но не в правилах графа было применять силу там, где этого не требовала ситуация. - Если твоей задачей было привлечение внимания, - продолжил старший Кролок. - То она успешно решена. Я здесь, и ты можешь прекратить этот спектакль. - А может, я не хочу вас видеть! - пробурчал Герберт в одеяло. Граф тяжело вздохнул и устало потер переносицу. В голове пронеслась мысль, что воздух, если и не требуется вампирам для поддержания жизни, хорошо служит для выражения эмоций. Фон Кролок присел на край сыновней кровати и положил руку на худое плечо, даже сквозь одеяло казавшееся острым. Виконт никак не отреагировал, но и возмущаться не стал. - Герберт, - позвал граф. - Давай начистоту. Ты ревнуешь к Катрине, но это совершенно бессмысленно. Я хочу, чтобы ты прекратил это. От такой реплики со стороны старшего фон Кролока виконт подскочил на месте, вынырнул из под одеяла, и во все глаза уставился на отца. Где это видано, чтобы тот высказывался настолько прямо, а не ограничивался туманными репликами и полунамеками, бесконечно ходя кругами вокруг того, что он действительно хотел сказать? Увидев удивленное лицо сына с черными подтеками от размазанной слезами косметики, граф улыбнулся одними уголками губ. - Нет, папа, я уже давно успел привыкнуть к тому, что ваши женщины всегда были на первом месте. Ревность - лишь ни к чему не приводящая трата сил. Прямой вопрос заслуживал прямого ответа, во всяком случае, это было честно. Особенно, когда задан он был впервые за долгое время, очень долгое для вампира, а для человека почти невозможное. - Мои женщины? - граф нахмурился. - О чем ты говоришь? О девицах, которые бывают здесь каждый год? Так к ним я испытывал чувств не больше, чем человек может испытывать к сочному стейку, лежащему у него на тарелке. Тебе ли этого не знать? Откуда вообще у тебя взялись подобные домыслы? - Я не о них говорю, я о тех, кто бывал тебе действительно дорог. Это Катрина и моя мать, - Герберт прикусил губу, ему стало немного стыдно. Он старался не упоминать о матери, страшась огорчить отца и на несколько дней нагнать на него очередной приступ меланхолии. - Герберт, смешно ревновать меня к Шарлотте, которой уже почти триста лет, как нет. Более того, совершенно глупо ревновать отца к матери, - Кролок почувствовал себя странно. Он уже не помнил, когда в последний раз говорил с кем-то о своей покойной жене. Давным-давно она существовала лишь в его воспоминаниях, которыми он был не намерен делиться. - Смешно? - воскликнул Герберт. - Глупо... - прошептал он и отвернулся от графа. - Наверное, очень смешно, когда ты думаешь, что у тебя есть любящий отец, а потом он в один прекрасный момент исчезает из твоей жизни. Притом он не умер, не уехал, он продолжает жить в одном доме с тобой, ходит по тем же коридорам, сидит в тех же гостиных, но к тебе он больше не подходит, не заговаривает с тобой, не целует на ночь. Ты иногда натыкаешься на него, когда бездарно слоняешься по дому, но и тогда он шарахается от тебя, как от прокаженного. И видится он только с матерью, и ты специально прячешься под дверью ее будуара, чтобы хотя бы мельком взглянуть на него. Втайне ты уповаешь на то, что они выйдут к тебе и позовут с собой, чтобы посидеть вместе, как это бывало раньше, или ты хотя бы надеешься, что сможешь посмотреть в его глаза и поймешь, почему он больше тебя не любит. А когда мать умирает, его здесь больше ничего не держит, и он уезжает прочь, оставив тебя на попечение скучной тетки и нянек. Совершенно одного в огромном замке, где тебе всюду мерещатся чудовища. А потом эти чудовища являются тебе в кошмарах, ты просыпаешься в холодном поту, но уже никому ничего не говоришь, потому что понимаешь, что это не имеет смысла. Тетка и няньки лишь разведут руками и покачают головой. Бедный-бедный мальчик. А ты по-прежнему будешь засыпать один в своей комнате, беззвучно плача в подушку, потому что ты никому в этом мире больше не нужен. Ты забросишь уроки, потому что на твои успехи всем по большому счету наплевать, никто не гордится тобой, и тебе все равно, какую оценку поставит учитель. Ведь не к кому будет побежать и похвастаться. И при этом ты каждый день подходишь к окну и ждешь, ждешь, вдруг покажется вдалеке всадник или карета... Скажи, если бы не то мое письмо, ты бы не приехал? Скажи мне, папа! Говоря все это, Герберт обращался к обклеенной пожелтевшими обоями стене, но на последней фразе повернулся к отцу и вперил в него ясный, пронзительный взгляд. Фон Кролок замер, он никогда не видел Герберта таким, более того, граф не мог даже предположить, что сын таким бывает. Ему захотелось отвернуться и уйти, но он стойко выдержал взгляд сына. Его же собственные глаза все также покрывала густая снежная пелена, и Герберт ничего не мог прочесть в них, как ни старался. Нет, граф бы не приехал. Больше всего на свете он боялся причинить вред своему ангелу, единственному светлому существу в окружающей его тьме. Поэтому он покинул замок, оставив виконта одного, хотя его мертвое сердце и сжималось от горя и отчаяния. Герберт больше не нуждался в защите, поэтому граф спокойно мог поручить ребенка попечению тех, кому он достаточно доверял, и избавить сына от общества ужасного монстра, недостойного проживать с ним под одной крышей. Однако через три года скитаний по Европе в борьбе с собственной сущностью и тщетных поисках избавления, он получил от виконта залитое слезами письмо, в котором тот извещал отца, что смертельно болен. Объятый ужасом, граф оставил все дела и бросился к сыну, мучимый желанием немедленно обратить юношу, если лекари действительно окажутся бессильны. Каково же было его удивление, когда он нашел в замке бледного, худощавого, но совершенно здорового Герберта. На строгие вопросы отца тот ответил лишь, что натурально был болен, но выздоровел, о чем немедля написал графу, однако письмо его скорее всего уже не застало фон Кролока на месте. Граф, конечно же, не поверил. Он расспросил сестру и та, дрожа от страха перед бессмертным братом, заверила его, что виконт всю зиму пребывал в добром здравии. Однако указывать сыну на его ложь Кролок не стал. Он понимал причины подобного поступка: Герберт нуждался в отце и всеми доступными ему способами пытался привлечь к себе внимание. В общем-то за триста лет почти ничего не изменилось. - Герберт, - произнес Кролок, нарушая непродолжительную тишину. Его рука потянулась к сыну, но он отдернул ее, пока юноша ничего не заметил. - Я не буду оправдываться за то, что было три столетия назад, но я уже повторял несколько раз, я всегда старался делать то, что лучше для тебя. - Лучше для меня или для вашей совести? - вскричал Герберт. - Вы бросили меня одного! И не пытайтесь читать мне лекций о том, что боялись причинить мне вред. Это не мешало вам общаться с матерью, пока вы... пока она была жива. Или сорваться на ней вы не боялись? Конечно же, вы хотели обратить ее! Простите, не подумал! Только я не достоин был оставаться рядом с вами. Потому что без нее вы не могли, а без меня вполне справлялись. Только вот вышло так, что коротать вечность вам приходится со мной. Губы графа вытянулись в нитку, он нахмурился. Герберт был слишком занят своими переживаниями трехсотлетней давности и не заметил, как под широким кружевным манжетом сжалась в кулак графская рука. Когти вонзились в ладонь и окрасились в темно-бордовый цвет вампирской крови. - Вы молчите, - фыркнул Герберт. - Как всегда, когда нужно говорить откровенно вы делаете вид, что ничего не случилось, и просто уходите. А я понадеялся было, мы с вами так хорошо начали... Последнюю фразу виконт произнес с приторно-глумливой интонацией, его тонкие губы искривились, и он с каким-то странным выражением уставился на отца, лицо которого все еще было каменной маской, только жилка на щеке едва заметно подрагивала. Как же хотелось выставить вон эту ледяную скульптуру и вернуть Альфреда. Граф, похоже, вознамерился лишь мучить своего сына. В начале Герберт действительно надеялся, что сейчас они наконец-то расставят все по местам, обнимутся, и между ними будет все также хорошо, как когда-то в далеком детстве, воспоминания о котором давно заволок туман, однако у Его Сиятельства на этот счет, видимо, было другое мнение. Тот граф фон Кролок, игравший с сыном на полу залитой солнечными лучами гостиной, действительно умер в прямом и переносном смысле. - Герберт, - голос графа звучал глухо и хрипло, будто бы что-то сжимало его горло и мешало говорить, он прикрыл глаза, его лицо потемнело и напряглось. Сейчас он был похож на одинокую черную скалу посреди бушующего моря. - Не смей так говорить, я запрещаю тебе. Если бы было нужно, я за тебя бы умер. Я делал все ради тебя, после смерти твоей матери ты был единственной причиной, которая не дала мне сойти с ума. Меньше всего на свете я хотел, чтобы ты сошел в эту черную, сырую могилу, будто бы в вечную тюремную камеру, куда не попадает и лучик света. Я мечтал, что ты женишься, обзаведешься детьми и будешь успешно осуществлять роль справедливого землевладельца. Даже когда я понял, что женщины не интересуют тебя, я надеялся, что ты проживешь счастливую жизнь, станешь уважаемым человеком. Я больше всего желал бы разделить эту жизнь с тобой, но мертвым не место в мире живых, и я не мог окончательно оторвать себя от тебя по причине собственного безволия. Мне следовало тогда уехать, я не должен был брать тебя в Париж. Граф прикрыл глаза. Будь проклято его безволие. Ему сразу нужно было разыграть собственную смерть, чтобы Герберт не искал встречи с ним, не страдал и не тяготился, а просто со временем забыл, так и не узнав страшной тайны, которая окутывала графа ореолом из тьмы. Но Кролок не мог разорвать ту золотую нить, которая связывала его с миром живых и с покойной женой, ведь Герберт был почти точной ее копией. Его улыбка, его горящие глаза слишком живо напоминали вампиру о тех безоблачных днях, когда он был счастлив, и Кролок не мог просто так от этого отказаться. Граф был строг с юношей, не допускал сближения, хотя оба они отчаянно тянулись друг другу. Каждый из них увязал в собственном болоте одиночества, и графу ничего не стоило протянуть руку и вытащить их обоих, но он не делал этого. Ему казалось, что таким поведением он отвратит Герберта от себя, но виконт только сильнее страдал, не понимая, чем заслужил подобное отношение. Несмотря на запреты, он хвостом ходил за графом и однажды ночью, вопреки желанию Кролока, все же проник в его тайну. Однако вместо ужаса юношу охватило жгучее желание стать вампиром, которому отец истово противился, хотя подобная перспектива и казалась графу заманчивой, он как мог боролся с этим пагубным желанием. - Папа, почему вы никогда не принимаете в расчет мнения того, о ком вы заботитесь? Вы страдаете, изводите себя, мучаясь выбором, вместо того, чтобы просто спросить. Хотя вы и держались от меня на расстоянии, я не хотел, чтобы вы снова уехали. Лучше уж такой отец, чем полное одиночество. И я рад, что все случилось именно так, как случилось. - Ты мог умереть, - губы графа дрогнули. - Ты не знаешь, что я пережил, когда обнаружил тебя почти обескровленного... Этот вампир либо не знал законов обращения, либо обманул тебя. В любом случае, я его обезглавил. В то время мое сердце еще не окончательно остыло, и кровь была горяча. Не могу представить, что бы со мной было, если бы... Граф вздрогнул, он до сих пор страшился воспоминаний о той далекой парижской ночи. Он хотел бы закопать их как можно глубже где-нибудь в дремучем лесу, чтобы они больше не тревожили его, но это было ему не под силу. Тогда он собрался снова уехать, но Герберт при помощи слез, истерик и заламыванья рук уговорил отца взять его с собой. Юноша не знал, насколько трудно было бы для графа отказать ему, поэтому считал эту поездку большой удачей. Так они оказались в Париже. Выходили в свет вечерами, граф водил сына в театры, парки, сады и другие доступные в это время суток места. А потом составлял для виконта культурную программу на день и по пробуждении требовал обязательного отчета. Между ними установились отношения, подобные приятельским, когда люди много времени проводят вместе, много говорят, но при этом никогда не касаются глубоко личных тем. Граф даже начал получать удовольствие от поездки и не заметил, что, как обнаружилось потом, Герберт вел свою игру. Когда отец отправлялся на ночную охоту, виконт выходил на поиски того, кто помог бы ему присоединиться к носферату. С графом Герберт говорил на этот счет лишь один раз, и Кролок наотрез отказался обращать сына, даже слезы не возымели никакого действия. Поэтому теперь юноша намеревался попросить кого-нибудь другого оказать ему подобную услугу. Кто ищет тот всегда найдет, и виконт вскоре напал на след вампира, который согласился помочь ему. Но что-то пошло не так, и той ночью граф нашел бесчувственное тело сына, распластавшееся на забрызганном кровью диване в их гостиничном номере. И тогда графу уже ничего не оставалось, как выпить кровь Герберта до последней капли и влить ему в рот немного своей. - Папа, - Герберт накрыл ладонью руку отца все еще сжатую в кулак. - Я здесь, я не знал... Я хотел этого обращения, потому что я думал, что оно приблизит меня к вам. Я искал того, кто сможет это сделать, я был наивен и поверил ему. Доверился вампиру, - виконт издал нервный смешок. Вид старшего фон Кролока напугал виконта, лицо графа казалось совершенно лишенным всяческих эмоций, а глаза были будто бы обращены во внутрь. Мертвенная бледность кожи добавляла его образу нечто потустороннее, делая вампира похожим на обезумевшего призрака, который никак не может успокоиться. Однако когда рука сына коснулась его, он, казалось, пришел в себя и слабо улыбнулся. - Если это то, чего ты хотел, - тихо произнес граф. - То я рад, что ты остался со мной. Только будь осторожен, а то я могу начать ревновать тебя к Альфреду, - добавил он уже почти смеясь. Теперь уже Герберт улыбался своей обезоруживающей улыбкой, которая совсем не изменилась за долгие столетия и до сих пор приводила окружающих в восторг. В глазах засверкали хитрые искорки, и если бы не потекшая косметика, то от прежних слез не осталось бы и следа. - Как поживает ваша дама сердца? - спросил он, как ни в чем не бывало. -Все еще не важно, но ей лучше, - лицо графа смягчилось, будто бы поплыл от тепла застывший воск. - Герберт, кхм... я не хочу, чтобы ты думал, что я люблю тебя меньше, чем ее. - Так вы любите меня больше? - виконт подмигнул отцу. - Я не желаю выбирать между вами. Ты же не сможешь выбрать между Альфредом и... мной. Граф отвернулся, ему вдруг стало не по себе оттого, что он так внезапно разволновался, хотя со стороны он и оставался совершенно спокойным. Другой, более чуткий собеседник заметил бы лишь, как фон Кролок с остервенением крутит кольцо на безымянном пальце, но виконта ни в коем случае нельзя было отнести к внимательным особам, поэтому на счастье графа все, что он хотел бы скрыть, осталось скрыто. - Я тоже люблю вас, папа, - тихо произнес Герберт. Юноша обнял отца и положил голову ему на плечо. Он не мог вспомнить, когда они в последний раз по настоящему обнимались. Наверное, еще до смерти графа. А потом между ними встала стена отчуждения и молчания, которое, Герберт думал, было тягостно лишь для него, но и отец, оказывается, все это время мучился невысказанностью. В темной комнате воцарилась тишина. Граф, казалось, немного расслабился, в лице при этом почти не изменился, лишь напряжение исчезло из строгих черт. Он сидел прямо и молчал, смотря куда-то в сторону. Он отвык от объятий и проявлений сыновних чувств, и теперь ощущал себя немного странно, при этом довольно приятно, чего он не мог отрицать. Он уже успел забыть, как ведут себя в подобных ситуациях, сросшись со своей ледяной маской и вечно холодным и безучастным тоном. Он протянул руку и осторожно коснулся шелковистых волос Герберта, поглаживая его по голове будто бы в первый раз. Виконт прикрыл глаза и еще крепче обнял отца. - Приходи утром играть в шахматы? - прошептал граф, целуя сына в лоб. - Я скучаю по нашим партиям. Обещаю, что буду тебе поддаваться. - Ну уж нет, я и сам смогу обыграть вас, вот увидите. Я найду, чем занять Альфреда и приду. Кажется, ему нравится общество вашей женушки. - Если он будет проводить излишне много времени в ее компании, - хмыкнул Кролок. - Я оторву ему голову, так что рекомендую тебе внимательно следить за своим товарищем. - Папа, - позвал Герберт. - А все-таки, что вы будете с ней делать? Поняв, что отец в благодушном настроении, виконт решил продолжить задавать прямые вопросы, пока у графа не прошла охота отвечать на них. - Не то, чтобы это касалось тебя, - граф нахмурился, но взгляд его оставался ясным и светлым. - Но я отвечу. Я не знаю. До своего выздоровления она останется здесь. - Почему вы не спросите ее, чего хочет она? - Зачем спрашивать? И так ясно, что она хочет уйти. - Вы уверены? - Я думаю, попытка побега является достаточным доказательством ее намерений, - граф встал и отошел к окну. Луна не вышла поприветствовать своего вечного компаньона, и над замком царила густая тьма, подвластная лишь взору детей ночи. В висках у графа отчаянно стучала боль, это давал о себе знать бессонный день. Теперь еще и Герберт снова поднимал эту тему, о которой фон Кролок старался не думать, по крайней мере, сейчас, но сын никак не желал отстать от него и проявлял невероятную настойчивость. Когда только виконт успел настолько повзрослеть, что научился так здраво рассуждать, и как так получилось, что граф пропустил это? Наверное, он был слишком занят своими проблемами, тщетной борьбой с самим собой, и забыл о том, что рядом есть такое же неприкаянное существо, как и он сам, самое родное на свете существо. Он так привык поучать сына, принимать за него решения, считая того ни на что не способным. Теперь же стало ясно, что в чем-то виконт оказался умнее и проницательнее своего отца. Наверное, эгоистом оказался все же сам граф, а не Герберт. Хотя этим выводом Кролок с сыном решил все же не делиться, он понял, что сложившиеся веками отношения требуют немедленного изменения, ибо дорога, по которой они шли бок о бок триста лет привела их в никуда. - Спросите ее, а не стройте догадок, - раздался за спиной голос виконта, вырвавший графа из размышлений. - Мой пример должен был доказать вам, что вы можете ошибаться. Или обратите ее уже, наконец. Придерживайтесь какой-то линии, решайтесь. Вы мечетесь, как человек сбившейся с пути, и мне страшно за вас. - Я весьма благодарен тебе, сын мой, - кажется, теперь граф снова начинал немного сердиться. - Что ты так заботишься обо мне, но позволь мне принимать такие решения самому. Я тебя оставлю, у меня еще множество дел, как никак скоро бал. Граф подошел к сыну и, снова поцеловав его в лоб, направился к двери. - Папа, - окликнул Герберт. Если спрашивать, то сейчас. - Позвольте в этом году жертву для нашего бала найти мне. Граф замер и взглянул на сына с подозрением. Хотя что тот мог затевать такого? Не сам ли Кролок не далее, как несколько минут назад рассуждал о том, что Герберт повзрослел, и их отношения надо менять? - Откуда такое желание? - тем не менее спросил граф, прищурившись и внимательно вглядываясь в лицо Герберта. Виконт никогда не славился умением прятать эмоции, во всяком случае, от куда более проницательного отца. - Вы же жаловались, что я не на что не способен, - юноша сложил руки на груди. - И я хочу доказать вам, что это не так. К тому же, у вас и без того забот по горло. Идите лучше к своей благоверной и наслаждайтесь ее обществом, вы же этого хотите. Граф лишь покачал головой: - Хорошо, - произнес он снисходительно. - Только учти, если это будет молодой красивый юноша, сам будешь с ним танцевать и ритуал проводить будешь тоже сам. Ясно? - Не беспокойтесь, - Герберт гордо вскинул голову. - Я знаю ваши предпочтения. Не боитесь, что женушке может не понравится, что вы танцуете с другой? - Катрины не должно быть на балу. Для нее это опасно, - граф пропустил мимо ушей все колкости, которые теперь сыпались из Герберта, как из рога изобилия. Не стоило сейчас начинать новый спор, тем более, он был почти уверен, что несмотря ни на что, Катрина нравится его сыну. - Мне, действительно, надо идти, Герберт, - Кролок взялся за ручку двери. - Я рад, очень рад. - Я тоже, - виконт снова сделался серьезным. - Вы думаете, у нас все будет хорошо? - Насколько это возможно, сын мой. Насколько возможно.

***

Альфред сидел в гостиной и делал вид, что читал книгу, но вот уже долгое время он просто смотрел на одно и то же слово, которое не имело для него ровным счетом никакого смысла, лишь напечатанные черной типографской краской символы, понятные бывшему студенту не более, чем китайские иероглифы. Отяжелевшая голова его была занята совсем другими мыслями. Уже полночи прошло, а ни Герберт, ни граф так и не появились. Возможно, ему не доставало ума, чтобы понять, о чем можно было говорить столь долго, имея до этого почти три сотни лет на разговоры. Он уже сейчас понимает Герберта почти что с полуслова, а графу и виконту и вовсе не должны быть нужны слова. Однако разобраться в сложных отношениях обитателей замка Альфреду было не под силу. Он вспомнил, как говорил Катрине о том, что граф был всегда к нему добр, и это действительно было так. А гнев Его Сиятельства, хотя и казался излишне горячим для вампира, всегда был обоснован и заслужен. К чему тогда этот образ строгого и надменного мужчины, которому и дела ни до кого нет? Альфред не знал и вряд ли когда-нибудь узнает. - Альфред! - истошный вопль Герберта, донесшийся словно бы с небес, напугал бывшего студента. Он не знал, был ли это крик о помощи, или нечто другое, поэтому за считанные секунды покрыл расстояние, отделявшее его от комнаты виконта, и ввалился внутрь с округлившимися глазами. Герберт спокойно сидел за туалетным столиком и как ни в чем не бывало поправлял разрушенный макияж. Альфред всегда дивился, каким образом виконту удается делать это без помощи зеркала. - Ах, это ты, cherie! - помахал рукой Герберт. - Входи скорее, у нас много дел. - Каких дел? - осведомился Альфред. Он не мог припомнить, чтобы виконт бывал чем-то занят кроме покупки косметики и новой одежды. - Нам обязательно нужно помочь отцу в его любовных вопросах, - пояснил Герберт непринужденно обмахивая нос кисточкой. - Сам он кажется, не справляется. - А ты уверен, что после этого Его Сиятельство не отправит нас жить в подвал к летучим мышам, чтобы не совали нос, куда не следует? - Альфред боязливо осмотрелся по сторонам, словно опасался, что граф спрятался где-то за занавеской и сейчас оттуда выскочит. - Отец опять тянет нетопыря за хвост, - сказал уже почти серьезно Герберт. - Скоро может оказаться поздно, а он так и будет стоять на месте, боясь сделать шаг вправо или влево. Нам нужно его подтолкнуть. - По-моему, это плохая идея, - покачал головой Альфред. - Ничего она не плохая! - надулся Герберт. Поднявшись, он подошел к тумбочке и изящно поднял бокал с шагаловой настойкой в воздух. - Так выпьем же за успех!