Тёмная река, туманные берега

Майор Чижов открыл глаза как-то вдруг — без намерения и цели. Просто сон, мгновение назад сладко витавший по комнате, внезапно оборвался, и он обнаружил себя лежащим на диване во вчерашней одежде. Неудобно упиравшаяся в подлокотник нога затекла и, стоило сознанию очнуться от дрёмы, заныла. Сквозь прозрачные тюлевые занавески брезжил скупой утренний свет. Моргнув, Чижов приподнялся на локте и посмотрел на будильник, мерно тикавший на книжной полке. Не поверив увиденному, пригляделся ещё раз. Нет, никакой ошибки не было — стрелки едва только подбирались к половине шестого. Вытянув лицо, майор улёгся обратно и попытался доспать законные часы до побудки, но вот незадача — сон никак не шёл! «В горле, наверное, пересохло», — подумал Чижов и собирался сходить на кухню и выпить воды, но, свесив ноги на пол, понял, что вообще-то совсем не хочет пить. Вздохнув, Чижов откинул голову на спинку дивана и хмуро посмотрел перед собой. Взгляд упал на исписанный тетрадный листок на ковре. Наклонившись, он пробежал глазами по кривоватым карандашным строкам. Это он вчера написал незадолго до того, как заснул (хотя прилёг-то всего лишь подумать). На ум тотчас пришла правка для второго абзаца и более удачное слово для первого предложения в третьем. Так и не потянувшись за резинкой, Чижов положил листок поверх неровной стопки бумаг и тетрадок, сложенной на кресле у него по правую руку. Это над ними он корпел весь вечер, нацелив на подлокотник ярко-жёлтый луч настольной лампы. Вот ведь угораздило стать писателем! Раньше засыпал в одиннадцать ноль-ноль, как по нажатию какой-то невидимой кнопки, а тут на тебе — вдохновился! Да так, что не хотел и не мог лечь, пока не изольёт на бумагу возникшую в голове идею, отчего-то вдруг ставшую на время наиважнейшей. Хотя, наверное, так и должно быть, когда пишешь первый и самый главный в своей жизни труд? Шутка ли — единственное в стране (а может, и целом мире) учебное пособие о воплощениях! Совершенно секретное, сугубо для соответствующих сотрудников. Сумма всего его опыта работы и наблюдений. У него, как оказалось, стажа работы с Москвой набралось больше, чем у кого-либо из его сослуживцев и предшественников с кем-либо из советских воплощений. В конце 1937-го назначили, с 1 января 1938 приступил… Ещё каких-то полгода, и второй десяток лет пойдёт. А ведь оставляли тогда при воплощении максимум на два-три года, толком ни во что не посвящая… Да что уж там — не пошло б дело к войне, он и сам бы ничего не знал! Был бы уверен, что бездарно пас два года какого-то вредного хлыща из Моссовета, и в самых смелых фантазиях не смог бы вообразить, что на самом деле оберегал столицу своей Родины. Но, раз уж понадобился учебник, эту случайную практику признали действенной и решили продолжить. От осознания собственной ответственности за работу целых поколений будущих сотрудников у Чижова слегка кружилась голова. Или дело было всё-таки в недосыпе. «А ведь Москва», — пришло майору на ум, — «поднимается около пяти». Сам он приходил к столице к семи утра — обсудить расписание и согласовать вопросы, которые не смог бы поднять в Моссовете, где исполнял из соображения секретности роль обыкновенного секретаря. Михаил Иванович всегда встречал его бодрый, собранный, успевший и зарядку сделать, и позавтракать, и даже переделать кой-какие дела по дому. Стало быть, можно не коротать время за изобретённым занятием, а привести себя в порядок и прийти чуть раньше. Едва ли товарищу Арбатову помешает его компания. Сказано — сделано: около шести он поднялся на Арбатовский этаж и позвонил в дверь. Обычные полминуты ожидания прошли, а Москва так и не появился. «Цветы, что ли, поливает?» — подумал майор и на всякий случай позвонил ещё раз — а ну как был на балконе и не слышал? Арбатов открыл секунд через десять. У Чижова поползли вверх брови: Москва стоял перед ним сонный, кутаясь в пёстрый плед как в какой-нибудь причудливый халат. Диковинное в своей непривычности зрелище дополняли взлохмаченные волосы. Остриженные в войну до короткого ёжика, они успели немного отрасти, но ещё оставались слишком коротки, чтобы под собственным весом клониться к земле, и стояли теперь торчком, — строго вверх, как всполох золотого пламени. — Поздно вы сегодня, — вырвалось у майора. — А вы рано, — парировал Арбатов, и по лицу у него пробежала тень тревоги: — Что-то случилось? — Ничего, — ответил Чижов. Зная, что Москва терпеть не может, когда от него что-то скрывают, добавил: — Ничего такого, что бы требовало вашего внимания. Михаил Иванович расслабил плечи и дал на его первое замечание новый ответ: — Вчера засиделся с бумагами и проспал. — Какое совпадение, — криво усмехнулся Чижов. — Я тоже. Только встал наоборот раньше. Москва приподнял брови и чуть вытянул лицо в крайне скупом, но вместе с тем очень говорящем выражении — одновременно и понимающем, и сочувственном, и философски вздыхающем: «Да-а! Но такова жизнь, голубчик, тут уж ничего не попишешь…» — Поставьте чайник, — разворачиваясь, попросил он. — Я скоро приду. Чижов сам закрыл дверь и, стянув ботинки, прошёл на кухню. — Мр-ряу, — тоненько поприветствовала его с подоконника кошка Москвы и даже поднялась на все лапы, кокетливо выгибая спинку колесом и вздымая трубой хвост. — Здоро́во, — сказал ей Чижов и, подойдя к плите, проверил, есть ли вода в чайнике. Вода была, но на две кружки её бы не хватило. Майор опустил крышку на столешницу и поднёс чайник к раковине, чтобы долить. Кошка прищурила янтарно-зелёные глаза, с хищным благодушием следя за его перемещениями и поводя иногда большими ушами с длинными шерстинками на кончиках, из-за сходства которых с рысьими кисточками Михаил Иванович назвал её Рысью. Несмотря на самодовольный и стервозный вид, немало подчёркиваемый тонким поджарым сложением и надорванным в дворовой драке ухом, Рысь была кошкой вполне дружелюбной: не ласковой, но и не злюкой. Словом, к людям претензий не имела. В хозяине же и вовсе не чаяла души и часто льнула к нему с той нежностью и беззаветностью, на какую способен только преданный зверь. Её не заставляли отойти даже бомбёжки — она лишь скатывалась с кровати, когда Москва, не выдерживая массы осколков и зажигалок, падавших на него с неба, начинал метаться и сучить беспорядочно ногами, немедленно возвращалась, стоило Михаилу Ивановичу затихнуть, и припадала маленьким верным тельцем к его груди или сворачивалась плотным комочком в ногах. Вспоминая те дни, Чижов всегда испытывал желание чем-нибудь её угостить. Наполнив чайник, он зажёг под ним конфорку и заглянул в холодильник. Тот был почти пуст — только и имелось, что ополовиненная клетка яиц, одинокая луковица, бутылка кефира в дверце да чашечка со сливочным маслом, которое Михаил Иванович, подплавив, смешивал с мелко рубленной зеленью и солью для вкуса. «Мда», — подумал Чижов, — «негусто». Он выдвинул на пробу ящичек для овощей. Тут уж удача ему улыбнулась: в ящике лежали маленький вилок капусты, пучок петрушки в обёртке из газетного листа, а главное — четвертинка колбасной палки. Он прихватил колбасу и взял приставленную к стенке за раковиной разделочную доску. Кошка, опознав намерение человека нарезать сырокопчёной, стремительно слетела с подоконника на пол и замаршировала у него под ногами. Чижов, отрезав тонкий кружочек, протянул руку: — На, на, держи. Рысь, привстав на задние лапы, ловко подцепила колбасный кружок на коготь и, запулив его в сторону окна — подальше от человека, а то неровен час передумает! — шустро подбежала туда сама и с мурчаньем зачавкала. Чижов, опустив глаза на оставшуюся колбасу, решительно достал из духового шкафа чугунную сковородку. К тому моменту, когда в кухню вошёл Москва, на плите уже аппетитно шкворчала, доходя до готовности, яичница с жареной колбасой и луком. — Хозяйничаете? — втянув носом ароматы еды и заваривающегося чая, спросил Михаил Иванович. — Немного, — отозвался майор, выключая конфорку под яичницей. Развернувшись к Москве, он едва не споткнулся о Рысь, поспешившую к хозяину самой кокетливой походкой, на какую она была способна. То есть, высоко задрав хвост и беспардонно отираясь боком обо всё, что можно и нельзя, — включая его, Чижова, ноги. — Рысёна, — Михаил Иванович опустился на корточки и принялся наглаживать кошку по голове и спинке. — Ты тоже помогала, м-м? — Часть колбасы исправно утилизировала, — подтвердил майор. Москва улыбнулся и деликатно перехватил полезшую на него кошачью лапу, спасая брюки от затяжки. Рысь, ничуть не огорчившись, с агрессивной целеустремлённостью принялась тереться о его ладонь щеками и лбом. — Что моя поездка в Ленинград? — уточнил Михаил Иванович, проверяя свободной рукой, лежат ли как полагается волосы, которые он, увлажнив, зачесал назад. Чижов машинально проследил взглядом его движение и мысленно ухмыльнулся: от воды волосы у Москвы, конечно, легли, но, подсыхая, принялись забавно кудрявиться. — Всё в силе, — сказал он вслух. — Поезд отправляется в 22:00. Без четверти восемь будете уже в Ленинграде. Михаил Иванович поднял на него взгляд и лукаво поинтересовался: — Поедешь со мной, Чижик? — опустив, но совершенно точно подразумевая и вторую часть его старого оперативного псевдонима. — На Фонтанке водку пить? — хохотнул майор и сразу же ответил по-серьёзному: — Я бы с удовольствием, Михаил Иванович, но не могу. У Володьки-младшего завтра важная дата: годик исполнится. Москва посмотрел на него с радостным неверием. — В самом деле? Как быстро летит время, — поразился он. — Казалось бы, только недавно Невеличкова вон там в коридоре плясала, что муж с фронта возвращается, а завтра их сыну уже год! — Это-то как раз неудивительно, — возразил Чижов. — Вы всё в работе и в работе. Когда вам время замечать? — Ох-ох-ох, раздухарился, — возведя очи горе, протянул Москва. — Сам-то давно чем-то, кроме работы, стал интересоваться? — Дык год как, — невозмутимо отчитался Чижов. — Как Невеличка в честь меня сына назвала, так и стал: у меня же теперь, в некотором роде, племянник. — Выкрутился, — добродушно фыркнул Михаил Иванович. — Ну что же, — он поднялся в полный рост, — передавай Невеличковой привет. — Обязательно, — пообещал Чижов. — Вместо меня с вами поедет Делягин. Он парень толковый, проводит как надо. А я буду два раза в день заходить и кормить Рысь. — Ладно, — усмехнулся Москва, — уговорили, товарищ майор. Поеду с Делягиным. И резко сменил по своему обыкновению тему: — Что вы там, кстати, приготовили? Чижов, самую малость хвалясь, поднял крышку со сковороды. От пышного омлета вверх устремилось облачко пара. Москва, обозрев его стряпню, прочувствовано прокомментировал: — Пиршественно.

***

Ленинград перевязал книги бечёвкой и, крепко затянув узел, увенчал получившуюся стопку двойным бантом с большими петлями, за которые можно было бы взяться как за ручки сумки. — Всё? — уточнил Кронштадт, засовывая последний томик в большой рюкзак. — Всё, — подтвердил Пётр. Война ужала его домашнюю библиотеку: часть книг подъели сырость и плесень, а журналы и не слишком ценные экземпляры он, скрепя сердце, вынужден был пустить на растопку. Осталось, впрочем, немало: они с Костей собрали целый рюкзак, две крупные авоськи и три ящика из-под овощей, а из остального получилось восемь перетянутых шпагатом стопок. Брат, осмотрев всё это богатство, заметил: — Ходки три придётся сделать. Он слегка присел и взвалил себе на спину раздутый рюкзак. — Ух! — Тяжело? — обеспокоился Ленинград. — Не, — мотнул головой Кронштадт и с усилием оттянул лямки: — В плечи врезаются. Они, видишь, какие узкие? — Может, часть переложим? — предложил Пётр. Брат поморщился: — Да ну! Придётся ещё дольше ходить туда-сюда. Хотели же управиться до Мишиного приезда. — Но не ценой же твоей сорванной спины, — возразил Пётр. Константин чуть сжал губы, как делал всегда, когда хотел громко вздохнуть, но не желал этим обидеть собеседника, и с нарочитым спокойствием проговорил: — Ничего я не сорву, не суетись. Лучше открой мне. Ленинград открыл ему дверь, больше не пытаясь настаивать. Брат был одним из первых, кто увидел его после снятия блокады, и его тяжёлое истощение произвело на Кронштадт такое впечатление, что он носился с ним первое время как с хрустальным, решительно не позволяя хоть чем-нибудь утруждаться и хоть как-то себя напрягать. Расставание с привычкой неусыпно его опекать (и взваливать всю физическую работу на себя) давалось Косте нелегко. Помня, как его самого раздражала в годы метростроя неуёмность Москвы, а ещё будучи безгранично благодарным брату за помощь, Пётр не хотел лишний раз испытывать Костино терпение. Но и потакать ему не собирался, чувствуя, что уже достаточно окреп для такого труда. Свои книжные «вязанки» он перенесёт сам. Открыв Косте дверь в парадную, Пётр направился за своей ношей. Шаги по коридору, знакомому каждой досочкой и каждой царапинкой, отзывались в душе светлой тоской. Сколько этот старый паркет помнил встреч, сколько горя и радости… Сколько его шагов осело пушистой пылью меж половиц… Сегодня он пройдёт здесь в последний раз и никогда больше не вернётся. Книги — это последнее, что осталось перевезти на новую квартиру. Не коммунальную, а теперь уже полностью его собственную. Вещи они с Костей собрали и перевезли в прошлые выходные. Все его пожитки на неделю легко помещались в командировочный чемоданчик; тот уже ждал его на заднем сидении автомобиля Костиного приятеля. Шкаф и кровать он забирать не будет: Ленсовет выделил ему жильё вместе с мебелью, оставшейся от прежних жильцов, — которые, как ему сказали, бежали ещё в 1917-м в Финляндию, — и та, насколько он смог оценить при беглом взгляде, была весьма хорошей. Взяв в каждую руку по связке книг, Ленинград направился к машине. Вообще-то, будь его воля, он бы ещё немного задержался. На несколько месяцев. Или, может быть, полгода. Поздравил бы соседского Костика с поступлением в первый класс, понаблюдал бы из окна, как отстраивают заново разбитый в бомбёжку дом на углу улицы… Деревянные перекрытия старого спасли немало его книг. Он в некотором роде ощущал моральный долг убедиться, что и у того дома жизнь наладилась так же, как у него. Но секретчики были убеждены, что ему пора переезжать. И он, если уж рассуждать без сантиментов, с ними согласен. По документам ему уже должно быть ближе к сорока. Пока что он тянет на паспортный возраст: война, голод и холод высушили его, измождили, выбелили виски золой пепелищ и саванами его загубленных жителей. Но он не останется таким навсегда — руины домов разбирают, сломанное чинят и ремонтируют, больных лечат, хозяйство приводят в порядок… Со временем его шрамы поблекнут, и даже ему самому придётся приглядываться, чтобы их заметить. Разогнавшаяся экономика вдохнёт в помертвевшее лицо жизнь и свежесть. Волосы снова станут вороного цвета, мышцы восстановятся и вернут плечам уверенный молодой разворот, ноги перестанут неуклюже пошаркивать… Останется только бесконечное горе по тем, кто не дожил вместе с ним до этого дня. Но горе — оно внутри, а снаружи… Едва ли его чудесное преображение пройдёт мимо людей, с которыми он близко общался много лет. Едва ли он найдёт для них разумное объяснение. Вздохнув, Пётр зашагал по лестнице дальше. На площадке между первым и вторым этажом ему встретился Кронштадт. Поравнявшись с ним, Костя подмигнул. Питер почувствовал, как губы сами собою растянулись в улыбке. Константина это чрезвычайно обрадовало, и он устремился вверх, перескакивая через ступеньку. Пётр же, преодолев последний лестничный пролёт, подтолкнул ногой дверь и вышел на улицу. Костин приятель из морской части не мог оставить без присмотра служебный автомобиль, поэтому покуривал, сидя на водительском сидении с открытой дверью, а ноги выставив на поребрик. Завидев Петра, он приподнял фуражку и приглашающе махнул рукой в сторону багажника: — Там открыто! Пётр, поставив книги рядом с Костиным рюкзаком, подошёл к водительскому месту. — Спасибо вам за помощь. — Да пустяки, — добродушно отмахнулся парень. Потом, кажется, подумал, что некрасиво курить одному: — Сигаретку? — Благодарю, — отказался Ленинград. — Я не курю. От табака уже не тошнило, как во время блокады, но от одного только воспоминания нутро сводило фантомной судорогой, и курить не хотелось от слова совсем. — Ну как знаете, — хмыкнул водитель. — Моё дело предложить! Пётр вежливо улыбнулся. Из парадной, толкнув дверь боком, вышел Кронштадт с ящиком, поверх которого он положил одну из авосек. Вторая покачивалась у Кости на предплечье. — Подержишь мне снова двери? — спросил он, сгрузив ношу в багажник. — Только и тут, внизу, тоже. Боком неудобно. — Конечно, — ответил Пётр. Дома Костя поставил оставшиеся два ящика друг на друга. Пётр, вновь взяв книжные стопки и навесив по братову примеру одну на руку, потянулся открыть ему квартиру. Вдруг за их спинами хлопнула дверь соседской комнаты. — Ой, Пётр Петрович! — это был голос Инги. Ленинград обернулся. Дочь соседей стояла у двери в нарядном платье с материного плеча; Ольга Евгеньевна считала себя для него уже слишком старой. — Как хорошо, что я вас застала! — Инга зашагала в его сторону и, спохватившись, обронила для Константина: — Здрасте… — Здравствуй, Инга, — ответил Пётр и оглянулся на брата. Костя и без его намёков понял, что Инга рассчитывала поговорить наедине. Эхом отозвавшись на приветствие, он поставил ящики на стол рядом с общим телефоном и направился обратно в комнату. — Ты что-то хотела? — уточнил Ленинград. — Да! — встрепенулась Инга. — Я хотела с вами поговорить… До вашего отъезда, чтобы… Константин вышел из комнаты, держа сразу по две связки книг в руках, и молча проследовал мимо них на выход. «Надо было ему всё-таки сказать, чтобы не брал», — с некоторой досадой подумал Пётр. Должно быть, доля недовольства промелькнула у него на лице, потому что Инга смутилась: — Я мешаю? — Нет-нет, — заверил Пётр и опустил книги, что держал, себе под ноги, показывая, что готов её выслушать. Инга приподняла уголки губ. За минувшие годы она успела вытянуться, стать утончённее и женственнее, но в момент робкой улыбки в ней снова промелькнула девочка-подросток, не слишком знающая, куда себя деть. — Как учёба? — задал Пётр для разрядки вопрос, на который она уж точно смогла бы дать ответ. — Всё хорошо, — ответила Инга. — Закончу год без троек. — Молодец, — одобрил Ленинград и, вспомнив, как молодёжь гуляла в прошлом году, полюбопытствовал: — Будете праздновать окончание курса? — Мы с группой поедем в Москву! — похвалилась Инга, но в её глазах тут же мелькнула тревога: — Честно говоря, не знаю, чего ждать от этой поездки. — Почему? — не понял Пётр. Инга помялась. — Тётя говорит, москвичи заносчивые. И что очень сложно куда-то пройти, потому что везде безумные очереди… Меня это заранее пугает, — призналась она. — А больше спросить как будто и некого, никто не был… Хотя подождите! Вы ведь туда ездили в командировку? — с надеждой уточнила она. — Много раз, — подтвердил Пётр. — И до войны, и после. — И какая Москва на самом деле? — спросила Инга. «Лучший город на свете», — пришло на ум Ленинграду, но он не стал говорить этого вслух: Инге явно нужен был другой ответ. — Москва… сложная, — подумав, сказал он. — Она такая большая, такая древняя и такая величественная, что на первый взгляд может даже показаться отталкивающей. Слишком шумной, слишком помпезной… Но это только первое, поверхностное впечатление. Я бы даже сказал, ошеломление, которое возникает из-за того, что Москву просто невозможно сразу в себя вместить и осознать. Но если ты подойдёшь к делу с открытым сердцем, — доверительно сообщил он, — и не будешь делать поспешных выводов, ты довольно быстро обнаружишь, что душа у города добрая, люди — хорошие, а сама Москва — замечательная. — Я очень постараюсь, — воодушевлённо пообещала Инга. Помолчала. — Вы будете приходить к нам в гости, Пётр Петрович? — Пока не могу сказать, — уклончиво ответил Пётр. — Меня переводят в другое место. И место это, хоть и расположено на Фонтанке, будет непреодолимо далеко от его прежнего жилья. По меньшей мере на следующие двадцать лет. — Надеюсь, что сможете хоть иногда, — сказала Инга и, уставив глаза в пол, проронила скороговоркой: — Вы мне были почти как второй папа. Ленинград вскинул на неё взгляд. Слова комком застряли в горле. Сглотнув, он поспешил проговорить то, что вообще-то собирался сказать её матери перед уходом: — Моя комната… Я договорился, чтобы её отдали вашей семье. Для мальчишек или для тебя с Кириллом. Он понадеялся, что правильно вспомнил имя Ингиного жениха. Инга порывисто его обняла. — Спасибо! Спасибо вам большое! Пётр, помедлив, погладил её по голове, словно маленькую. — Живи счастливо. Инга энергично закивала, издав при этом звук, подозрительно похожий на всхлип. У Петра и самого предательски засвербило в носу. «Костя, где ты, когда так нужен?» — беспомощно подумал он. Кронштадт, будто услышав его мысли, загрохотал на лестнице. Инга нехотя расцепила объятия. — Не буду вам мешать… Мне уже пора ехать на занятия. — Успехов, — пожелал Ленинград. — Спасибо, — поблагодарила Инга. — До свидания. — Всего хорошего, — ответил Пётр, чтобы даже фигурально не обещать свидания, которого не будет. Константин, войдя, пропустил Ингу и уставил на него оценивающий взгляд. Пётр прямо посмотрел на него в ответ. Брат, поняв его без слов, принял страшно деловой вид и завозился у ящиков. Пётр, наклонившись за книгами, тоже подошёл к столу и, поставив ношу на столешницу, уставил взгляд на список телефонных звонков, которые жильцы вели для взаиморасчётов. На глаза попалась строчка с прошлой недели, записанная его рукой. Имя и время: 19:35 – 19:50. Это он звонил Москве. Узнать, как дела, и позвать к себе на новоселье. «Праздновать не хочу», — рассуждал он. — «Половина моих даже встать не сможет… Лучше навещу каждого сам». «А пока — просто символически отметишь?» — понял Михаил. «Да», — подтвердил Пётр. — «С тобой. И можем потом позвать Костю, Катю, Петруху с Олей… Может быть, ещё Наташа сможет приехать… Заодно квартиру осмотрим». «Ты ещё не успел?!» — удивился Миша. «Мельком заглянул в пару комнат, но рассматривать специально не стал», — пояснил он. — «Хочу с тобой». «Ну хорошо», — мурлыкнул Москва, — «Я приеду». Смутное ощущение в груди — неопределённое, но волнительно-пушистое, как мимолётное прикосновение кошачьей лапки, — подсказывало Петру, что приедет Миша уже очень скоро. Он отпрянул от стола. Инга уже должна была спуститься и двинуться к остановке. — Всё? — спросил Костя, собираясь поднять ящики. — Всё, — отозвался Пётр и перехватил поудобнее последние книги. Новая ходка им уже не потребуется.

***

— Ну вот, — поставив последний ящик к пустому книжному шкафу, сказал Кронштадт и отряхнул руки. — Вещи мы перенесли. По полкам уже дальше сам. — Ты точно не можешь остаться? — спросил Петя. — Миша бы тебе только обрадовался. — Я ему тоже, — заверил Константин, — но мне ещё нужно кое-что сделать, пока я на сквозняке. — Понимаю, — кивнул брат. Кронштадт, покосившись на него, ухмыльнулся: — Вы тут без меня не заскучаете. И бросил, совсем уж таинственно: — Пойдём. Петя, заинтригованный, безропотно последовал за ним в соседнюю комнату. — Я долго думал, что тебе подарить на новоселье, — признался Константин, — и ничего дельного не приходило в голову. — Можно было ничего не дарить… — начал Питер, но Кронштадт остановил его важно поднятым вверх пальцем. — Я не договорил, — веско заметил он. Пётр смолк. — Потом мы с Катей гуляли, — продолжил Константин, — и ей захотелось посмотреть блошиный рынок. На лице Петра мелькнула болезненная нежность. После оккупации Пушкина Катя страдала провалами в памяти и временами терялась в пространстве, напрочь забыв, где находится, а временами вела себя совсем как ребёнок. В такие моменты ей особенно нравилось бродить по рынку, повиснув на локте старшего брата — его или Костином, — и разглядывать разномастные безделушки, которые там продавались. — В общем, твой подарок — Катина заслуга, — объявил Кронштадт и отодвинул штору. — Это она приметила. Пётр, увидев толстый чемоданчик с круглым отверстием в боку, радостно вскинул брови: — Патефон? — Он самый, — улыбнулся Константин. — Из пластинок, правда, мы только какую-то с вальсами нашли. Но Сестрорецк говорит, у неё есть повеселее. — Да и в вальсах нет ничего плохого, — заметил брат и крепко его обнял. — Спасибо. Кронштадт похлопал его по спине в ответ: — С новосельем. Обживайся! Завтра к обеду с Катюшкой и Петькой приедем. — Очень буду вас ждать, — улыбнулся Пётр. — Рассказывай! — выпустив его из объятий, добродушно подначил Константин. — Ты сейчас только одного способен ждать — когда Москва приедет! — Так ведь он самое большое через час будет здесь! — возразил Пётр, даже не пытаясь отпираться. Нужда в Москве — перманентная и неутолимая, — ощущалась сейчас ещё острее, чем прежде, а вот возможностей встретиться у них стало меньше: нужно было сосредоточить все силы на скорейшем восстановлении хозяйства и устранить ущерб, нанесённый войной, позаботиться о людях, уладить прочие насущные вопросы… В иной выходной, уработавшись за неделю, хватало сил лишь на то, чтобы позвонить, проспавши полдня беспробудным сном. А бывали и такие дни, когда выходной вовсе не был выходным, и некогда было даже трубку в руку взять! — Я же шучу, — напомнил прекрасно обо всём осведомлённый Кронштадт. — Мише привет. — Передам, — пообещал Пётр, каждой клеточкой своего тела чувствуя: на каком-то из перронов Московского вокзала с минуты на минуту объявят прибытие поезда с самым главным на сегодня пассажиром.