Тёмная река, туманные берега

Ленинград поставил на полку последний томик из собрания сочинений Пушкина и порадовался, что оставленный прежними владельцами книжный шкаф оказался шире, чем тот, что стоял у него в коммунальной квартире — Александру Сергеевичу не пришлось тесниться на нескольких полках с остальными изданиями, всё уместилось на одной. Следующей под руку попала стопка стихотворных сборников. Их Пётр, поразмыслив, решил расставить по алфавиту — сначала те, что на русском, а после иностранные по порядку латинского. Ему трудновато оказалось воспроизвести в памяти правильную последовательность некоторых букв, поэтому работа шла небыстро. Но — упоительно приятно. После войны вообще всякое мирное дело казалось ему удивительным и по-своему прекрасным, а уж возня с книгами, которую он всегда любил, и вовсе стала одним из любимейших занятий — вторым после кормления вернувшихся в город голубей. К тому же, — Пётр улыбнулся, задвигая очередной томик поглубже на полку, — каждое мгновение, потраченное на расстановку книг, приближало момент, когда они с Москвой увидятся. Он не запомнил точного времени прибытия поезда — Миша сказал об этом как-то вскользь, а он, раз договорились встретиться дома, не переспрашивал, — но Пётр не сомневался, что Москва уже близко: он чувствовал, как широко источаемый столицей флёр энергии касается его улиц, словно изредка пробивающиеся через завесу облаков солнечные лучи. Ощущение Мишиного присутствия пригревало не хуже, чем солнце, — только не камни и асфальт, а самую его душу. Будничные заботы и тревоги иссыхали от этого тепла, будто выброшенные рекою на песок водоросли, и оставалось только радостное волнение — наконец после нескольких загруженных недель они снова окажутся вместе. И повод такой замечательный — у них снова появился дом! Да, не тот Дом, который он выстроил ещё при Анне Иоанновне, когда ему опостылел изрядно похолодевший и заросший интригами после папиной смерти дворец. С тем домом-патриархом едва ли могло посоперничать другое жилище — там рассуждал о звёздах сам Ломоносов, пил кофе Пушкин, спорил об истории Карамзин, играл в бильярд Горчаков… Там он сам сочинил первые по-настоящему толковые стихи, составил свои лучшие проекты. Под крышей того дома они с братьями и сёстрами без малого два века отмечали все именины, Рождество, Новолетие, Пасху и прочие праздники. В тех стенах они с Москвой, приводя в порядок делопроизводство воплощений, изрядно запущенное за годы войны с Наполеоном и Мишиного послепожарного восстановления, из обречённых друг на друга столиц постепенно превратились в коллег, а после и друзей. А потом прожили вместе пятьдесят пять счастливейших лет, расставаясь разве что тогда, когда служебный долг звал Мишу в свой город… Ну, или когда он, оставив Первопрестольную заправлять делами воплощений, поехал с Николаем Александровичем в путешествие по Азии и привёз обратно три чемодана подарков и альбомов с зарисовками. Некоторые из тех альбомов Россия прихватил с собой, когда переносил в Москву его скрипку и другие ценные вещи, — ценные, разумеется, не ценой, а в первую очередь воспоминаниями и чувствами, что хранили. Пока он собирал по кусочкам расколотую революцией память, они с Мишей часто перебирали те вещицы, письма, карандашные наброски и акварельные этюды. А больше от прежнего Дома ничего и не осталось: в то время как он сидел в Трубецком, а семья сбивалась с ног, чтобы его отыскать, пропавшего без вести князя Невского сочли бежавшим за границу и всё имущество национализировали. Узнав об этом, Москва сперва порывался отстоять для него хотя бы квартиру на Васильевском острове, служившую им раньше салоном для встреч с другими воплощениями, а порою и ночлегом после затянувшегося вечера. Но по здравом размышлении пришёл к мнению, что эти несчастные обстоятельства дают им прекрасную возможность замести следы. Поставить жирную точку в истории с заключением, пропасть из поля зрения людей, которым не следовало знать, как дальше сложилась их жизнь. Наконец, проявить лояльность к правительству, на которое пал выбор России. Сочинить себе новую личность, свободную от связей, сделавшихся в их положении неподходящими, и класса, принадлежность к которому стала опасна — и сама по себе, и той некрасивой тенью, что она бросает на членов Советов, приблизивших воплощения к себе. Подумать, так сущая мелочь. Но мелочь, избавляющая больших людей от больших неудобств, — а значит, ценная. Пётр, столкнувшись с бременем происхождения на собственном опыте, согласился без раздумий. Естественно, будь хоть малейший шанс, он предпочёл бы сохранить и то, что создал и нажил, и титул, дарованный ему отцом-основателем. Но едва ли папа одобрил бы сентиментальность, могущую навлечь беду на него самого или на кого-то из младших. Время опасное. Он много месяцев трясся от холода и голодал в сырой переполненной камере лишь потому, что выглядел как дворянин. Никакого преступления не потребовалось — достаточно было броситься в глаза встречным солдатам с красными бантами на груди и чем-то им не понравиться. Взглядом ли, позой, видом — кто разберёт… Карусель уже завертелась! Ведь по разумению тех солдат, да и всех, с кем он потом имел дело, самое его рождение в знатном статусе, сытая жизнь и спокойный сон были причинами всех их бед и страданий. А его растерянность, беспамятство, путанные ответы — не признаком болезни, которую следует лечить, а верной приметой, что он что-то скрывает. И как он потом ни пытался доказать обратное, ему не верили и отказывались звонить в Смольный, Кронштадт, Москву или куда бы то ни было ещё. Раскрыть тайну своей сущности он не мог. А если б и раскрыл, то только б усугубил своё положение — следователи сочли бы, что он нарочно разыгрывает из себя душевнобольного, и обозлились бы. А что бывает, когда люди, разъярившись, пытаются добиться своего силой, известно. Меньше всего на свете ему хотелось, чтобы кто-то из его братьев и сестёр пережил хоть один день, полный такого же отчаяния и безысходности. Стало быть, нечего и рассуждать! Всем поменять документы и точка. Единственной его просьбой было, чтобы Миша состряпал его прежней персоне приличную кончину — не бегство на чужбину, а гибель от немецкой пули на передовой или, на худой конец, внезапную смерть. Москва подёргал за первые тонкие ниточки, что успел протянуть в новом правительстве, и устроил князю Невскому официальную смерть от запущенной чахотки. Особняк отдали какому-то счётному ведомству. Квартиру превратили в коммунальную. Жилья, которое можно было бы назвать домом, у Петра с тех пор не было — только временные пристанища, где и обжиться толком было невозможно. У нынешней квартиры, однако, имелись все шансы стать чем-то большим: ему намекнули, что здание планируется заселить отличившимися чиновниками, офицерами и их семьями. Такие почести абы кому не достаются — стало быть, люди это будут отнюдь не простые, а высокопоставленные и с доступами секретности. С такими, пожалуй, даже строгие специалисты из отдела по работе с воплощениями разрешат пожить по соседству не десять, а пятнадцать-двадцать, а может, и все тридцать лет. Если не больше. За такой срок можно будет не только комфортно обустроиться, но и пожить всласть. Москва к нему, правда, уже не переедет — возможное губернскому городу невозможно столице. Но в гости, зная Мишу, будет приезжать при первом же случае. Он по Дому тоже страсть как скучает. Своё московское жильё так не вспоминает, как его… Пётр задумчиво задержал пальцы на корешке «Античных трагедий». До сих пор он был так занят практическими вопросами, что думал о переезде преимущественно как о событии в своей собственной жизни, а с Москвой хотел разделить новоселье потому, что не мыслил дома без его присутствия. Ведь перестав быть в его особняке гостем и усвоив через короткое время роль хозяина, Михаил отдал каждому этажу, флигелю и местечку в саду столько внимания, деятельной заботы, вкуса и фантазии, что полностью перевернул его представление об удобстве и уюте. Пётр даже иногда шутил про себя (вслух не смел, сомневаясь, что Москва оценит), что Миша, боясь огня, парадоксальным образом сумел ярче и жарче всех разжечь тот самый домашний очаг, о котором так грезят люди. Если так поразмыслить, эта новая квартира — и для Миши шанс обрести новый дом. Не формальный, с которым его ничто, кроме прописки да ждущей его с работы кошки не связывает, а подлинный. «Нужно ему при встрече что-нибудь сказать», — пришло Ленинграду в голову. — «Что-нибудь в смысле «добро пожаловать» и «с возвращением», только как-нибудь не так банально. Интересно, поймёт, о чём я?» Выставляя на полку оставшиеся книги, он уже не очень-то следил за алфавитным порядком и ориентировался больше на цветовую гармонию обложек, чем на названия. Движения его были медлительными и слегка механистическими, потому что разумом Пётр был далеко. Конкретно — у умозрительного порога входной двери, подбирая подходящую фразу.

***

— Ещё минут пять, — прокомментировал приятель Делягина, проезжая очередной перекрёсток, — и будем на месте. — Так быстро, — оценил Москва. В зеркале заднего вида отразилось, как их водитель улыбчиво прищурился. — Я же говорил, — покровительственно напомнил тот. — А вы в объезд боялись. Никаким приятелем Делягина он, конечно же, не был. Михаилу достаточно было одного взгляда на его выправку, манеру посматривать по сторонам и выверенные, чёткие движения, чтобы понять, что перед ним ленинградский чекист, которого отрядили встретить особых гостей. Его, впрочем, всегда забавлял этот лёгкий театр, и он охотно подыгрывал легенде. — Что бы мы без вас делали. Делягин, в отличие от него, роли держался не столь аккуратно и, услышав такую любезность в адрес ленинградца, негромко фыркнул себе под нос. Между московским и ленинградским подразделениями традиционно велось соперничество, где каждая сторона стремилась доказать второй, а главное, начальству, что именно она — самая профессиональная и результативная. Хотя в таком «соцсоревновании» имелись бесспорные плюсы, хватало и неприятных явлений — интриг, некрасивых жестов, попыток подсидеть. Михаилу такая подковёрная возня была не по душе: московские контрразведчики были своими, ленинградские — частью Питера, а значит, тоже его. Наблюдать их ведомственные игры ему было странно — одним делом ведь заняты! — но поделать с человеческой природой он ничего не мог, поэтому предпочитал держать нейтралитет и отдавать должное всем. Возле Петиного дома они действительно оказались очень скоро. Забрав из багажника небольшой, но вместительный командировочный чемоданчик, с которым обыкновенно ездил в Ленинград на выходные, Москва аккуратно захлопнул крышку и направился в парадную. По лестнице тянуло пуститься бегом (и чем быстрее, тем лучше!), но Михаил не стал рисковать — волосы у него ещё не отросли до такой степени, чтобы опадать под собственным весом, и лежат ровно на честном слове и изрядном количестве разных ухищрений. Если он побежит, как пить дать на голове образуется чёрт-те что. В таком непотребном виде поздравлять Петю не хотелось. Зря он, что ли, за час до подъезда к Ленинграду болтался перед зеркалом в гуляющем туда-сюда вагоне, чтобы привести стоявшую с ночи торчком шевелюру в приличный вид? Нет уж! Наверх пошёл обычным шагом. Добравшись до нужной двери, Москва позвонил. В квартире раздалась слегка хрипящая металлом трель; он тотчас отнял палец от кнопки звонка, выждал пару секунд и надавил снова, давая вторую трель. Вновь отвёл палец, и… опустил руку, запоздало осознав, что больше нет нужды отсчитывать четыре звона, чтобы позвать именно Петю, а не кого-то из его соседей. Да и звать никого не нужно — дверь-то не заперта! Раньше он звонил из уважения к людям, проживавшим с Ленинградом под одной крышей, но теперь-то Питер один. И уж кому-кому, а ему не требуется дозволение войти. «Умная мысля приходит опосля», — мысленно вздохнул Михаил и взялся за дверную ручку. Ручка без его участия ушла вниз. Москва поспешил одёрнуть руку; дверь открылась. При виде Ленинграда — до сих пор обескровленного, а не мраморно-бледного, исхудавшего, а не привычно поджарого, с пепельно-серой сединой на висках, засевшей в едва начавших отрастать вороных кудрях так же странно и чужеродно, как подпалины пустырей там, где, он точно помнил, раньше были жилые дома, — сердце болезненно сжалось: какой же он!.. Москва не позволил себе даже додумать мысль — не хватало ей ещё отразиться на лице! — и улыбнулся самой безоблачной улыбкой, на которую был способен: — Привет, новосёл! — и с потаённым трепетом отметил, что тепло, которое он постарался вложить в эти простые слова, дошло до адресата и осветило серые глаза напротив яркой, неприкрытой радостью.

***

Ленинград вздохнул. Он затянул бечёвку на последней стопке книг слишком сильно — узел никак не поддавался. Нужны были ножницы, но он понятия не имел, где их искать. Мелкие пожитки он доверил собирать соседскому Костику. Мальчика как раз приняли в октябрята, и он с энтузиазмом рвался исполнять заветы по уважению к старшим. Осунувшийся сосед с седеющими висками вполне удовлетворял его критериям пожилого человека. Пётр горько усмехнулся про себя, но возражать не стал: возможности попрощаться у него не будет, так пусть хоть Костя его проводит. А что старым его считает, так это даже хорошо — пораньше «похоронит» и сам себя убедит, что обознался, если когда-нибудь встретит его после окончательного восстановления. Одно неудобно — мальчик рассовывал вещи по багажу бессистемно. Этак он ножницы будет полдня искать. Значит, нужен нож. Нож на кухне точно есть. Кронштадт им даже пользовался на прошлой неделе. Долгожданная трель звонка застала его на пороге комнаты; Пётр заторопился к двери. Сердце танцевало в груди от предвкушения: наконец! Три недели он только тем и жил, что ждал этой встречи! Нет, конечно, ещё вставал ни свет ни заря, въедался в цифры докладов, разъезжал по объектам и фабрикам, просиживал вечерами в реставрационной мастерской, помогая знакомым работникам советом, а то и кистью, готовился к переезду… Словом, исправно выполнял свои обязанности и помогал, насколько было в его силах, восстановить то, что повредила война. Но дышал — только ожиданием, а потому, добравшись до входа, открыл дверь сразу широко, не спрашивая, кто. Москва, кажется, этого не ожидал — он стоял очень близко ко входу. Ленинград даже успел уловить взглядом, как он подался назад, и мысленно ойкнул. Самого Михаила этот неловкий момент нисколько не смутил — он поднял на него взгляд, и… Что-то ведь Пётр ему хотел сказать. Вот прямо сейчас. Но все слова, как нарочно, вылетели из головы, стоило Мише улыбнуться так, как он не улыбался уже очень-очень давно. Наверное, с объявления Левитана о капитуляции Германии. Или со дня, когда он достаточно окреп, чтобы встать на ноги, пересечь без помощи костыля кухню и снять для Москвы с верхней полки коробочку с чаем, до которой тот сам, потянувшись, сумел достать только кончиками пальцев? Нет; официального объявления они дожидались, не спав вторые сутки, и пока смотрели с балкона, как поваливший на улицу народ обнимается, танцует и поёт, Москва улыбался устало и с долей тоски — потому что не мог, зная всё, что знал, радоваться так же безгранично и безоглядно. А когда он протянул ему ту самую пачку чая, Миша улыбнулся нежно, но очень печально. И то эта улыбка тотчас померкла, и он погнал его обратно за стол. Выходит, так открыто и так светло, не тая никакого болезненного чувства, он улыбался ему только до войны. Осознание заставило Петра замереть в трепетном внимании. А Москва (вот ведь веретено!) и секунды собой полюбоваться не дал и бодро заявил: — Привет, новосёл! — Привет, — отозвался Пётр и решил, что раз уж он забыл, как хотел встретить Мишу, то нужно радушно. — Проходи! Он посторонился, чтобы пропустить Москву внутрь. Михаил, перешагнув порог, сделал вперёд пару вкрадчивых, деликатных шагов, словно бы приноравливаясь к новому помещению, и окинул глазами прихожую. Смотреть было особо не на что — раньше в квартиру заселяли административных работников. После войны их перевели в новый дом-общежитие, и те уехали вместе с большей частью вещей. Жильё, рассчитанное на самого Петра и всех его братьев и сестёр, записанных родственниками официально, ещё только предстояло обставить. Пока же в передней не было ничего, кроме паркета да старых обоев с весьма недурным узором, поэтому Михаил, развернувшись на каблуках, вновь обратил взгляд на Ленинград. — Сколько здесь комнат? — Я насчитал двенадцать дверей, — ответил Пётр. — Но это с кладовкой. — Дверей? — переспросил Михаил. — Ты что же, в самом деле без меня никуда не заходил? — Ну, не то чтобы совсем никуда, — оговорился Ленинград, — в пару комнат всё же довелось заглянуть, когда перевозил вещи… Но большинство я ещё не видел. Москва, не сводя с него глаз, слегка наклонил голову набок — с этакой скептической пытливостью, будто надеялся, поменяв угол обзора, визуально проверить, серьёзно он говорит или нет. Пётр спокойно выдержал взгляд, зная, что Миша с таким видом не сомневается в его словах, а лишь удивляется тому, что услышал. И действительно — не прошло и секунды, Москва качнул головой: — Я бы лопнул от любопытства столько ждать. — Ну, тогда давай скорее заглянем за каждую дверь, — приподнял уголки губ Пётр, — а то лопнешь, и что мне потом делать? Миша, издав тихий смешок, согласился: — Давай! — и поставил свой чемодан прямо на пол под стеной: — Это пока оставлю тут. Ленинград пожалел, что не додумался принести в прихожую что-нибудь на время, пока не обзаведётся банкеткой или тумбой. Вынуждать Москву оставлять вещи на полу подле туфель казалось вопиюще неправильным. — С какого конца пойдём? — спросил он, делая мысленную помету найти в комнатах стул. Михаил посмотрел в дверной проём, где дверь была открыта и виднелась кухня — после вывоза столов и пожитков прежних жильцов на диво просторная, но неуютно полупустая, — и уверенно указал в конец коридора: — Давай оттуда. А когда вернёмся сюда, попьём чаю. Я тебе настоящий индийский чай привёз, — сообщил он с ноткой гордости. — Индийский? — приподнял брови Ленинград. — Где же ты его взял? — Ну, конкретно я — в Москве, — усмехнулся Миша, — а так вообще Ваня привёз из Нью-Дели. Ещё в апреле, когда ездил на открытие посольства. Но я всё доехать до тебя не мог — вот, решил, хоть на новоселье разопьём. — Это ты хорошо придумал, — оценил Пётр. — А то я свой чай перед переездом допил, а новый ещё не купил. Москва приподнял уголки губ, но ничего не сказал и пошёл неспешным шагом вперёд по коридору. Ленинград присоединился. Дальние комнаты их ничем не зацепили. Они мало чем отличались от комнат прежней квартиры: остатки былой мещанской роскоши — узорчатые обои и керамически блестящие плиточки печных изразцов, лепнина, местами весьма закопчённая и пожухлая, и кое-какие предметы мебели, которые правительственная комиссия сочла недостаточно ценными для конфискации у владельца, — соседствовали с безыскусными экспромтами людей, принуждённых втиснуть свой быт всего в 18 квадратных аршин площади на нос. Комнаты, где жили семьями, были почти нетронутыми. В тех, где проживали одинокие жильцы, помещение перегораживали занавески и импровизированные перегородки. — Не комната, а бонбоньерка какая-то, — прокомментировал Москва просторное помещение, разделённое на целых шесть секций. — А панели на стенах весьма добротные, — заметил Ленинград. — Наверное, тут был кабинет или библиотека. — А у тебя что будет? — поинтересовался Михаил. Пётр усмехнулся. — Для начала — ремонт, чтобы убрать эти баррикады. А там посмотрим, кто из сестёр и братьев ко мне переедет, а кто останется в служебной комнате поближе к работе. — Логично, — согласился Москва и отпрянул от дверного косяка. — Ладно, пойдём дальше… Им оставалось открыть три двери по правую сторону коридора и одну по левую — дальше располагались кладовая и кухня. Михаил выбрал левую дверь. За ней оказалась ванная комната, облицованная светлой плиткой в синюю шашечку. Пётр, заглянув внутрь, обвёл взглядом слегка пожелтевшую от налёта раковину с медными краниками, оценил рисунок труб, тянущихся к узкой, но длинной ванне. — Похоже, санузел тут устроили, когда появился водопровод. Поближе к кухне, чтобы не протягивать далеко трубы. — То-то я смотрю, что комната для ванной какая-то странная, — отозвался Москва. — Наверное, людская была раньше. Как раз на кухарку и горничную. Пётр кивнул, но слова Миши как будто бы прошли сквозь него — такими они казались далёкими. «Кухарка», «горничная», «людская»… Словно из прошлого века. Хотя всё это у них было ещё каких-то тридцать лет назад. И даже больше — в одном только Доме служило человек пятнадцать. Пожалуй, хорошо, что он им уже не владеет — не управился б без слуг и ужасно тосковал бы, наблюдая, как любимый дом приходит в разлад и запустение. С квартирой, пусть и повидавшей виды, всё же проще. Ободрённый этой мыслью, он предложил Москве: — Ну что, осмотрим последние комнаты? Но следующая дверь скрывала отнюдь не комнату, а целый зал — с потолком, уходящим ввысь на добрых четыре метра, и громадным окном, на фоне которого прижатая к стене старая софа казалась маленькой и нелепой. — Вот это да, — выдохнул Ленинград. — Что там? — спросил сзади Москва и, не дожидаясь ответа, заглянул в комнату из-за его плеча. — Ого! — Не то слово, — согласился Пётр и направился к занавескам, натянутым на бельевой верёвке поперёк зала и отгораживавшим уголок с софой, хранивший следы проживания прежнего жильца. Вопреки его ожиданиям, за занавесками не было новых перегородок. Кажется, прежние жильцы использовали бывший бальный зал как комнату отдыха — там стоял большой обеденный стол, которому никак не нашлось бы места на кухне, стулья, несколько диванов и шахматный столик бывших хозяев меж ними. — Теперь я знаю, где мы будем отмечать Новый год, — поравнявшись с ним, заявил Москва. — И не только его, — улыбнулся Пётр. Его взгляд привлекло фортепиано у стены. Москва, проследив его взгляд, спросил: — Сыграешь? Ленинград хмыкнул. — Посмотрим. Не откладывая, он подошёл к инструменту и поднял крышку. Крышка сдвинулась с места с тугой неохотой — в военные годы дерево пострадало от сырости. Впрочем, если кто-то из прежних жильцов играл, он мог и поправить строй… Он сыграл аккорд на пробу и тут же отнял пальцы от клавиш — фортепиано издало совсем не те ноты. — Ух, — поморщил нос Михаил. — Нужно настроить, — согласился Пётр и опустил крышку. — Костя подарил мне патефон и пластинки с вальсами. Хочешь, принесу? — Хочу, — подтвердил Миша и приподнял уголки губ в игривой полуулыбке: — Но потом. Что-то наша экскурсия затянулась, а у меня с утра ещё маковой росинки во рту не было. Пойдём, попьём чаю. — Зрелищ хватило, пришла пора хлеба? — улыбнулся Ленинград. — Ну, — невинно отозвался Москва. — Ходили долго, смотрели обстоятельно… — Понял, понял, — усмехнулся Пётр. — Будет тебе чай. В одну из первых поездок он привёз на кухню примус. Дома в нём не было особой нужды — он мог пользоваться газовой плитой, — а вот в новой квартире с этим было туго: старая плита пришла в негодность, а новой жильцы, зная о предстоящем переселении, обзаводиться не стали. Только с кухней было что-то не так. Пётр ощутил некий диссонанс, едва войдя, но не смог понять, в чём дело. Он, конечно, видел её только в первый день, но помнил достаточно хорошо. Казалось бы, ничего не поменялось… Нет, всё-таки поменялось. Ленинград с изумлением воззрился на новёхонькую плиту, занявшую место старой. За спиной раздался лёгкий шорох, и Москва, коснувшись его плеча, мурлыкнул возле уха: — С новосельем. — Твоих рук дело? — развернувшись, уточнил Пётр. В Мишиных глазах мелькнули смешливые искорки: — И да, и нет. Подарить тебе плиту придумал я, но заняться сам этим не мог. Если б я сказал Чижову, что мне нужно купить газовую плиту и перевезти её потом из Москвы в Ленинград, его бы инфаркт хватил! Так что у меня были помощники, которые всё устроили прямо здесь. — Кронштадт, — догадался Пётр. — У Кости вторые ключи. А ещё? — Ораниенбаум, — ответил Миша. — Вообще-то, мы изначально просто хотели подарить тебе плиту, коль скоро её не хватало. Но потом ты сказал, что не собираешься осматривать квартиру без меня, — заметил он, — и я не устоял перед соблазном сделать тебе сюрприз. — И устроил с моими братьями целый заговор, — констатировал Ленинград. — А вот и нет, парадиз мой северный, — загадочно усмехнулся Москва и, поставив упаковку с чаем на столешницу, подсказал: — Загляни в духовку. Пётр опустился на корточки перед плитой и опустил дверцу. Первой ему бросилась в глаза ярко-жёлтая жестяная банка с причудливым красным рисунком. Вынув её, он понял, что это надписи. — Это от Вани, — пояснил Михаил. — Индийский кофе. — С НЭПа настоящий кофе не пил, — вырвалось у Петра. Он бережно поставил банку рядом с Мишиным чаем. — Ваня зайдёт — расцелую. — Так он завтра и зайдёт, — сообщил Москва. — Вместе с Костей, Катей и Петрухой. Ленинград, совершенно этим фактом довольный, потянул из духовки вторую вещь. Ей оказался пухлый альбом. — Ты переживал, что большая часть семьи и друзей не сможет к тебе приехать, — заметил Москва, — а они переживали, что не могут тебя как следует поздравить. Ну, вот я и… Пётр открыл первую страницу. Рядом с акварелью, изображавшей белых голубей на зелёном заборе, располагалась дарственная надпись — в ней, частя с восклицательными знаками и слегка съезжая с начерченных карандашом строк, его поздравлял с новосельем Великий Новгород. Дальше, перемежаясь с рисунками, шло несколько рецептов, на которых Любомир Святославович рекомендовал опробовать новую плиту. — Ну, Миша… — польщённо пробормотал Пётр, листая через два-три листа дальше. Подобно Новгороду, свои рецепты и пожелания оставили Сестрорецк, Лодейное Поле, Гатчина, Таганрог и Липецк… На очередной странице рука дрогнула — там, неуклюже слагая кривоватые буквы в слова, поздравлял его Саша. — А Петрозаводск-то как?.. — поразился он. — Он ведь только очнулся после того, что с ним финны сделали… — Говорить-то он может, — заметил Москва. — Слабо, но может. Он был очень рад, когда я ему позвонил и предложил поучаствовать. Ольга с Наташей к нему съездили и всё записали. В самом деле — присмотревшись, Пётр понял, что буквы, которые он поначалу принял за Сашины, выведены детской рукой. Рисунок рядом был соответствующим — от души желая помочь брату с художественным оформлением, Наташка изобразила то, что лучше всего умела — дубовые листья и ружья, грозно целящие дулами в невидимых врагов. — Остальное рисовали Петергоф и Пушкин, — добавил Москва. — Ну, а я потом эти листы со всех собрал, сшил и передал через Ваню Косте. Если где-то криво — это всё Рысёна! — заявил он. — Она тоже рвалась помочь. Прямо под руку. Даже Рысь… К горлу Ленинграда подкатил комок. Он вдруг осознал счастье иметь такую семью и друзей, получать от них столько любви и заботы, — в такой невыносимой полноте, что на глаза невольно навернулись слёзы. Задержав дыхание, он поднялся в полный рост и стиснул Москву в объятиях. Миша крепко обнял его в ответ. — Спасибо, — порывисто выдохнул Пётр. С волной чувств удалось совладать, и он добавил: — Даже не представляю, как ты всё так успел устроить. — О, это долгая история, — добродушно усмехнулся Москва. — Хотя… За чаем поведать точно успею. Ленинград, уловив намёк, перенёс альбом на свободную столешницу к другим подаркам и, захлопнув духовку, принялся наполнять чайник водой. Вскоре они сидели за столом в бальной зале с парующими чашками. Хоть соблазн сварить себе кофе был велик, Пётр решил оставить это удовольствие на завтра — когда его можно будет разделить с Костей и другими кофеманами их семейства, — а с Москвой предпочёл чай. Михаил, отпив немного из своей чашки, стал рассказывать: — Началось всё холодным и дождливым мартовским утром. Когда я ещё не знал, что ты будешь переезжать. — Интересное начало! — хмыкнул Пётр. — Представь себе! — подхватил Миша. — Я проснулся раньше положенного из-за того, что забыл перед сном прикрыть форточку, и к утру мне всю спальню выморозило. — Бедняга, — посочувствовал Пётр. — Мне тоже за себя было очень обидно, — усмехнулся Москва. — Так что я закрыл окно и какое-то время ещё лежал под одеялом, отогреваясь и жалея, что мне некого попросить заварить горячего чайку… А потом, — он приподнял уголки губ, — я вспомнил, как ты однажды всю ночь не спал, чтобы принести мне горячий шоколад. — Нашёл, что вспомнить, — смущённо пробормотал Пётр. Идею принести Москве в постель горячий шоколад он почерпнул из какого-то романа. Роман был посредственный и ничего, кроме сцены с шоколадом, он из него не запомнил, — зато идея из-за сложности реализации превратилась в идею-фикс. Он десятки раз пытался воплотить её в жизнь, но терпел крах — то из-за того, что не мог проснуться раньше, то из-за того, что просыпался, но спросонья был неосторожен и будил чутко спящего Мишу каким-нибудь случайным звуком. В конце концов он рассердился и попросту не пошёл спать — сидел с бумагами до рассвета, а затем, наконец, принёс заветную чашку Москве. А потом совершенно нелепо уснул на середине разговора и проспал до обеда! — А мне эта история нравится, — возразил Михаил. — Мне было приятно. Положа руку на сердце, Пётр и сам это воспоминание очень любил. И, пожалуй, согласился бы пережить тот позор даже дважды — лишь бы помнить как наяву, как Москва с томной ленцой приподнялся, поворачиваясь на его голос, и как его глаза распахнулись в невиданном, почти не верящем изумлении, когда он подал ему чашку ароматного, густого шоколада, — а потом обратили на него взгляд, полный одновременно и удивления, и восторга, и обожания… — Ладно, — буркнул Пётр. — Мне спать в твоей счастливой компании тоже было приятно. Миша хихикнул. — Я тогда подумал… Тебе ведь нравилось готовить горячий шоколад, глинтвейн. И те закуски, что ты обычно собирал к столу в нашем салоне… — добавил он. — Ты всегда был страшно занят, но находил время расспросить повара о его искусстве. А потом мне пришло в голову, что ты мог бы заняться кулинарией всерьёз, — он помолчал. — По крайней мере, мог бы уделять этому чуть больше времени. Пётр пригубил чай, позволяя Мише говорить дальше. — Тогда мысль так и осталась мыслью… — заметил Москва, — но я вспомнил о ней, когда ты обмолвился, что у тебя в новой квартире нет плиты. Только не был уверен, стоит ли делать такой подарок. — Почему? — удивился Ленинград. — Замечательный ведь подарок. И полезный, и с душой. А готовка меня и правда давно интересует. — Тебе легко говорить, когда всё уже состоялось, — фыркнул Михаил. — А у меня из вводных были только твои жалобы, что тебя все, с кем бы ты ни встречался, пытаются закормить, — а тебе и отказываться неудобно, и есть ты столько не можешь. А тут ещё я тебе предложу почаще кашеварить! Каково? Так что я для уверенности позвонил тому, кто очень хорошо тебя знает и точно не побоится меня расстроить мнением — Новгороду. — А Любомир Святославович что? — спросил Пётр. — Сказал, что это первая умная мысль, которая пришла в мою дурную голову в этом столетии, — отрапортовал Москва. — Я счёл это высшей степенью одобрения и позвонил Кронштадту. Как самому организованному и надёжному помощнику. А уже потом мы с Костей попеременно привлекали к делу всех остальных. Договорив, Михаил в один долгий глоток осушил остатки чая и подпёр голову рукой. — У Кости, правда, нашлась и своя идея подарка. Допивай — опробуем, что он нам оставил за вальсы.