Тёмная река, туманные берега

Москва взбегал по лестнице, порой хватаясь за перила и с силой выталкивая себя вперёд, — а заодно перескакивая те места, где заиндевевшие ступеньки поблёскивали наледью. Полы шинели глухо хлопали его по ногам, будто бы требуя не рисковать почём зря шеей. Словно взялись опекать его вместо особиста Чижова, который неотступной тенью сопроводил его из штаба через город, но деликатно попрощался у парадной, чтобы не мешать важной встрече. Чижов вернётся к половине седьмого. У него остаётся каких-то три часа на то, что ждало три долгих года. Значит, нельзя терять ни минуты! Вылетев на лестничную площадку, он в три широких шага преодолел расстояние до заветной двери и лишь потом, вдавливая кнопку звонка, позволил себе отдышаться. Раз! — рваный вдох, — два! — ещё один, — три! — Михаил поморщился от заполошного стука в висках, и не думавшего слабеть, — четыре… На несколько бесконечных секунд на этаже воцарилась тишина. Наконец, где-то за дверью послышалось тихое, по-мышиному осторожное шарканье. Дверь ему открыл не человек, а сухая тень. Москва с трудом узнал в ней Ингу — и то лишь потому, что остриженная рыжая головка только ей из всех соседей и могла принадлежать. Он хорошо запомнил этот интересный, медно-русый оттенок косы. Девчушка, кажется, была влюблена в Петю — так же беззаветно и безнадёжно, как влюблялись тысячи её предшественниц в хорошенького гимназиста, выходящего из ворот школы, Дубровского или красавца-актёра, исполнявшего со сцены роль Онегина, — или в другого, с усиками, игравшего Печорина, — и эта тихая, непритязательная любовь тянула её под любым предлогом оказаться рядом: «случайно» зайти на кухню, пока они с Ленинградом там грели чайник или завтракали, бросить взгляд, обменяться хоть парой слов приветствия, задать вопрос, на который наверняка и так знала ответ… На него самого Инга толком не смотрела, поэтому не вспомнила — на хмуром лице не мелькнуло никакого особого чувства. — Зря звоните, — буркнула она. — Он умер. Не спи Москва урывками по два-три часа, в любую минуту готовый сорваться в аппаратную за свежим донесением, он бы тотчас пришёл к мысли, что девочка ошиблась. Воплощение города ведь не может умереть, пока город стоит, а жители никуда не ушли. И не умрёт, даже если весь город будет лежать в руинах, но хоть одна такая Инга останется. Только на осмысление у него не было и мгновения, потому что сердце — глупое, по-человечески бьющееся сердце, — опережая рождение всякой мысли, пропустило удар, и он словно сквозь вату услышал собственный голос: — То есть… Как?.. — Как все, — глядя себе под ноги, прошелестела Инга. — Ослабел, упал… И больше не встал. Она помолчала. — А вы… кем ему были? — задавая вопрос, Инга подняла на него взгляд, и на её лице вдруг промелькнуло узнавание. Запавшие, влажно блестящие глаза вспыхнули смущением, каким не могли расцветиться впалые щёки. — Простите! Простите! — зачастила Инга, глотая от волнения звуки. — Я вас сначал не узнала! Вы три раза, эт Кашин… А Пет Петроич… Михаил был уверен, что позвонил именно четыре раза, но не стал даже задумываться, кто из них обсчитался. Задал главный вопрос: — Пётр Петрович у себя? Инга, осёкшись, мелко кивнула, потом повторила кивок более явно и посторонилась, приглашая его внутрь. Михаил переступил порог. — Извинения приняты, — проходя мимо девочки, сказал он. Ленинград он нашёл спящим. Наружу из-под кокона одеяла торчала только голова. Лицо — такое же костистое и тонкое, как у Инги, но тронутое щетиной, — было отмечено болезненными, исчерна-синеватыми тенями под глазами. Кажется, Пётр тоже спал впервые за долгое время. Даже не услышал, как к нему вошли, хотя пришлось громко толкнуть рассохшуюся дверь, чтобы та сдвинулась с места. Помедлив на пороге, Москва подошёл ближе. Смотреть на Петю было больно, а не смотреть — совершенно невозможно. Как заворожённый, он протянул руку и бережно погладил его по волосам. Жёсткий неровный ёжик упруго колол ладонь. Широкая проседь на висках резала без ножа, но и её он невесомо огладил большим пальцем. Ленинград сквозь сон потянулся за лаской и вдруг открыл глаза. В них стало больше стали и сизого порохового дыма, но взгляд при виде него смягчился с привычной, внимательной нежностью. — Спасибо, — будто бы и не удивившись его присутствию, сказал Пётр. — За что? — оторопел Михаил. Он ведь ничего ещё не успел сделать. — Всегда приходишь, когда надо вставать, — пояснил Питер и, замолчав, вяло завозился. Москва хотел ему помочь, но Пётр и сам уже высвободил из-под одеяла руку и ухватил его за ладонь. Пальцы Ленинграда были такими же, как у него после великого пожара — тонкие, словно обтянутая пергаменом кость. Но не сухие, а бескровно холодные, будто мрамор. И хватка у них была такая же безапелляционно каменная, — и оттого острее ощутилось благоговение, с которым Пётр коснулся его кисти губами. — Я тебе обещаю, — твёрдо произнёс он, — я встану и поеду в штаб, чего бы мне это ни стоило. Ты только поснись мне ещё. Хоть минутку. Давно не снился. Нет, мельком подумалось Москве, сердце у него всё-таки не человечье. Было б человеческое — разорвалось бы от избытка чувств. А его — лишь заполошно забилось, когда он склонился к Ленинграду. — Петенька, милый… — он обхватил его лицо ладонями и поцеловал прямо в удивлённо приоткрывшиеся губы, — я тебе не снюсь. Ещё поцелуй, в оцарапанную неуверенно державшей бритву рукой щёку. — Видишь? — он бегло коснулся губами второй щеки и кончика Петиного носа. Ленинград, чуть откинув голову назад, сощурил глаза, приглядываясь к нему в тускло освещённой зимним светом комнате. Разглядев у него шинель и такую же «санитарную» стрижку, он резко изменился в лице и, издав сдавленный вскрик, повис у него на шее. Москва поспешил обнять его в ответ. Прижимаясь к нему, Петя весь трясся, захлёбываясь бесслёзным, нервным рыданием вперемешку со смехом и безуспешными попытками что-то рассказать. Михаил не понимал ни слова и лишь кивал, впервые за войну, — если не за весь этот сумасшедший век, — позволяя себе не держать лицо и не думать, что он должен делать, а просто разрешая слезам течь по лицу и скатываться по шее за воротник. Радуясь встрече, о которой мечтал бесконечно долгие месяцы, оплакивая дни и жизни, что отняла у них война. Позже, опустошённые и успокоившиеся, они наконец объяснились. Михаил рассказал о миссии, ради которой Сталин разрешил ему отправиться в город, под которым едва отгремели бои, и многие снаряды ещё ждали разминирования, а группы диверсантов — поимки: представить столицу на торжествах в честь воинов-освободителей. — Это Иосиф Виссарионович хорошо выбрал, — хохотнул Пётр. — Лучше тебя и правда никто не справится. Представишь как Москва во плоти! Узнав же, что вечером объявят не только полное освобождение от блокады, но и дадут праздничный салют, Петя посерьёзнел и попросил помочь ему побриться и начистить сапоги. Чижов организовал им к вечеру транспорт. Впрочем, не будь они в первых рядах, ничего бы не потеряли: залпы 324 орудий прокатывались по улицам и площадям рокочущим эхом, так что наутро соседские мальчишки наперебой доказывали, что пушки палили не на Марсовом поле, а прямо за углом; свет прожекторов и вспышки фейерверков, огненными цветами раскрывавшиеся в небе, бросали такие яркие отблески на заснеженную Неву, купола и шпили, что у Михаила не было сомнений — их тоже видел весь город. Стоявший рядом с ними Кронштадт, на каждой серии залпов от души кричавший в вечернее небо: «Ура-а!», не сомневался, что салют видели и матросы на кораблях, и бойцы на недалеко ещё отстоявшей передовой. При упоминании передовой их компания затихла, взгляды обратились на невидимые, но хорошо всем известные линии разграничений. Конечно, ещё не всё было кончено, далеко не всё. Но Ленинград — настрадавшийся, обескровленный, но так и не склонивший перед заносчивым врагом головы, — наконец-то ждала тишина. И это, — Михаил улыбнулся, перехватив Петин взгляд, — стоило праздновать. Орудия ухнули, давая финальный, двадцать четвёртый залп. Не сговариваясь, они оба заголосили в унисон с Костей: — Ура-а!