Обещание полночной звезды

Я проснулся один. Комнату наполнял тусклый свет пасмурного дня и тишина. Пустая. Безжизненная. Мир вокруг будто выцвел и посерел, точно припорошенный стылым пеплом. Холодно. Я был всё ещё жив. Дышал и двигался, почти не чувствуя своего тела. Бесшумно открылась дверь, вошла Аля. Непривычно отчуждённая, бледная до полупрозрачности, будто тень из потустороннего мира. - Я свой долг исполнила - брата проводила. Теперь твой черёд. Давай, вставай, тебе пора мужа провожать, - сказала тихо, протягивая мне траурное одеяние. Мужа провожать. Провожать мужа. Значит, всё было напрасно. Не хватило у меня сил. Сам вернулся, а Элисар остался по ту сторону. И я будто бы всё понимал, принимал, но как-то отстранённо. Я поднялся, оделся и последовал за целительницей. У меня не было слов, не было чувств, будто всё внутри омертвело, но долг остался, а долги всегда следовало отдавать. Свет был везде. Голубовато-белый, холодный. Он лился в окна, тёк в коридоры, струился по лестнице. По дому ходили и что-то делали какие-то люди. Я только машинально отмечал чужое присутствие и движения, не улавливая звуков, не всматриваясь в лица. Аля подвела меня к комнате с распахнутой настежь дверью. Там пахло травами, полы были намыты ключевой водой, рядом со столом, покрытым белоснежным покрывалом, стояла Велия. Она безмолвно и бережно обмывала то, что нам осталось, будто всё ещё могла причинить ему боль. Рядом на стуле для него была аккуратно сложена нарядная одежда, а поверх пристроены золотые обручальные браслеты, которые я должен был застегнуть на нём сам. Совсем как тогда, в первый раз, в Дайвире, когда мы обменивались клятвами. Мы ещё не знали тогда, кем станем друг для друга. Я не знал, кем он станет для меня. Чуть помедлив на пороге, я подошёл к Велии, посмотрел на стол. Там было тело. Просто тело. Мёртвое, пустое. Оно больше не было Элисаром, не было моим мужем, даже просто человеком уже не было. Я осторожно прикоснулся к холодной щеке, всматриваясь в знакомое-незнакомое неподвижное лицо с закрытыми глазами. Наверно, хорошо, что они были закрыты. Хорошо, что он умер, не приходя в сознание. Наверно, так легче умирать. Ни боли, ни сожалений, ни страданий. Когда мне велели, я послушно справился с браслетами и отошёл к стене, чтобы не мешать. Его одевали, наряжали, заворачивали в покрывало, чтобы вынести и уложить на плот. А я просто смотрел на него, а потом следовал за ним. На улице всё тоже казалось серым: дома, деревья, цветы, которыми украсили его плот и даже поле, всего несколько дней назад насквозь пропитавшееся человеческой кровью. На этом поле погиб Яким. Теперь от него ничего не осталось. Ещё немного и от Элисара тоже ничего не останется. Но пока я всё ещё мог видеть его. Я всё время ехал рядом с ним. Я знал, что вокруг есть ещё люди, но не смотрел на них и не слышал их. Внешний мир с его шумом и переживаниями отодвинулся и теперь существовал где-то там, далеко от меня. А здесь - рядом, никого и ничего не осталось. На берегу плот спустили на воду, оттолкнули, чтобы потом стоять и смотреть, как он удаляется и горит. Огонь был ярким. Это было единственное яркое пятно за весь этот бесконечный серый день. Жадное, жаркое, живое пламя. Живое. Я уже видел, как уходит жизнь, я видел тех, кто её забирает. В них нет ненависти, нет жадности, только холодная скорбь. Они уже забрали у меня Микаэля, Якима, и я ничего не смог, не успел сделать, но Элисар... Я вспомнил, как прижимал его к себе. Ещё живого, дышащего. Я буквально почувствовал, как проходят сквозь меня ледяные безжалостные руки, чтобы вырвать его душу, и мне казалось, что вот прямо сейчас душу вырывают из меня. Я закричал. Страшно, дико. Я захлёбывался этим криком и обрушившимся на меня ужасом. Всё то, что я пережил на Белогорском поле, и те полные муки мгновения рядом с умирающим мужем вернулись, встали перед глазами. Спасительная, сковывающая апатия отступила, оставляя беззащитное, живое, оголённое нутро на растерзание переполняющей непереносимой боли. У меня не было больше сил на всё это смотреть. Задыхаясь и дрожа, я отвернулся и зажмурился. Сильно-сильно. А когда снова открыл глаза, надо мной белел потолок спальни. Комната была пуста, в окно лился всё тот же тусклый свет. Я не понимал, как снова оказался дома, зато остро чувствовал, как загнанно колотится моё сердце, как ноет потревоженная рана, саднит горло, как накатывает и накрывает запоздалая боль утраты. В застывшей тишине послышались торопливые шаги, дверь распахнулась, и в комнату вошёл Элисар. Я смотрел на него и не понимал, что вижу, не понимал, что передо мной – призрак или плод моего воспалённого сознания. Но, что бы это ни было, я протянул к нему дрожащие руки, чтобы ещё хоть на мгновение удержать рядом с собой. И он откликнулся на мой беззвучный зов – подошёл, лёг рядом и осторожно притянул к себе. Я чувствовал его запах, ощущал его тепло и жался к нему, стараясь быть как можно ближе, чтобы убедиться, поверить в невозможное. - Я живой, Габриэль. Слышишь? Всё хорошо. Что ж ты так пугаешь меня, королевич? Ну всё-всё, успокойся. Нельзя тебе так. Алевтина строго-настрого запретила. Я живой. Живой, - он повторял это снова и снова, успокаивающе поглаживая мою спину, касаясь губами макушки. Я слышал, но не мог не спрашивать снова и снова. Ведь ничего этого на самом деле не было, правда? Ни белёсого света, ни тела на столе, ни горящего плота? Ведь не было? Нет, всё-таки не было. Ничего этого не было, а вот Элисар был. Живой, настоящий и всё ещё мой.