Обещание полночной звезды

Анри по-прежнему не разговаривал со мной, лишь отдавал время от времени короткие приказы да иногда смотрел так, будто моё присутствие было ему неприятно. И зачем, спрашивается, так мучиться, когда можно вернуть обратно Аверьяна? Я ведь на эту работу не напрашивался. У меня и так дел непочатый край. Мои дни проходили однообразно, но наполненно. Я постоянно был чем-то занят, и это просто замечательно. Безделье и уныние – самые ужасные и утомительные вещи, которые только можно представить. К счастью, у меня не оставалось времени ни на то, ни на другое. Только по ночам иногда не мог уснуть. И вот тогда что-то тяжёлое, гнетущее сдавливало грудь и комом вставало в горле. Неопределённость, всё та же неясная тоска и смутное ожидание чего-то. Предчувствие. Микаэль с нетерпением ждал, когда я закончу рисунок. С каждым днём его живот рос, приближая время родов. Не знаю, сказали ему или нет, как рождение ребёнка для него опасно. Хотя, насколько мне известно, шансы у него пятьдесят на пятьдесят… на целых двадцать процентов выше, чем у меня. Это несколько обнадёживает. И всё же я хочу, чтобы он увидел наш будущий сад как можно раньше. Мы ведь создавали его вместе. Сейчас почти все растения уже посажены, но вырастут и зацветут они ещё не скоро. Наверно, поздней весной и летом здесь будет очень красиво. Жаль только, что я этого уже не увижу. Спустя две недели, после внеочередного совета Анри вернулся из города очень поздно, почти ночью и в изрядном подпитии. О чём незамедлительно сообщила отправленная за мной Полина. Когда я пришёл в покои принца, тот уже спал. На кровати, но в сапогах и в одежде. Видимо, охранники довели его до спальни, однако всё остальное решили оставить мне. От принца пахло вином и женскими духами. Одна рука как-то странно вывернута, волосы спутались и одежда в беспорядке. Обычно в таком состоянии я видел Ренольда после его визитов к очередной любовнице – брат не слишком чтил брачные узы и, время от времени, предпочитал пылкие объятия какой-нибудь молоденькой актрисы или вдовушки опостылевшим радостям супружеского ложа. Впрочем, мне трудно было за это осуждать. Супруга его, Исабелла в девичестве Гранилуанская, происходила из очень богатой и влиятельной семьи с роскошным фамильным древом. Собственно, на этой «породистости» все её достоинства и заканчивались. Исабелла отличалась высоким ростом и несколько нездоровой худобой, злым и надменным выражением лица и отвратительным сварливым характером. Кроме того, она, как истинная благородная дама, считала исполнение супружеского долга неприятной обязанностью, с которой можно смириться и потерпеть исключительно ради продолжения рода. На самом деле, подобное явление отнюдь не редкость. Наследник Лавирии, по всей видимости, тоже сторонник полигамии. Быстро же он нашёл мне замену… Хотя я не удивлён. Анри спал крепко, даже не шевельнулся ни разу, пока я его раздевал. Как ни странно, только теперь у меня появилась возможность хорошо его рассмотреть. Сон делает человека удивительно уязвимым, в данном случае, для чужого любопытства. У принца было красивое лицо, красивое тело, и чужие метки любви в виде царапин на спине и специфического синяка на шее. Я укрыл его одеялом и присел рядом. Мне было грустно, немного досадно и даже чуточку больно. И всё же… похоже ли это на то, что я должен бы был почувствовать, если бы любил его? У любви нет чёткого определения, зато куча синонимов. Вернее тех эмоций, с которыми её легко можно спутать. Я повидал многое – влечение, симпатию, страсть, жалость и даже тяжёлую изматывающую зависимость… но не любовь. Только однажды, когда мама говорила об отце, мне показалось, что я уловил в её глазах отблеск этого чувства … что-то тёплое, нежное, сильное… и печальное, будто она не просто любила - много страдала из-за этой любви. Только я не мог понять тогда и не понимаю сейчас, за что она могла полюбить короля. Всё это слишком сложно, чтобы разложить по полочкам. Не могу отрицать, что к Анри меня тянет. Иногда очень сильно. Он правильно сказал, в его руках я таял. Моё тело горело и отзывалось. Это ощущение… будто обжигало меня, и в то же время я чувствовал себя опустошённым. Как такое вообще возможно? Вывод неутешителен – я совсем запутался. Для Анри всё гораздо проще. Пройдёт совсем немного времени, и я превращусь в воспоминание об очередной одержанной победе. Допускаю, что не самой сложной, яркой и… полной - мне кажется, он всё-таки чего-то другого ожидал - но, тем не менее, вполне состоявшейся. Ну то, что я всё ж таки вполне себе благородных кровей и самого что ни на есть высокого происхождения, придаст всему этому некоторой пикантности, но не более того. А что останется мне? Понятия не имею. Только время поможет расставить всё по своим местам. С этим решением я и вернулся в свою комнату. На следующее утро Анри был ожидаемо не в духе, что и не замедлил продемонстрировать резкими раздражёнными репликами в мой адрес. Что ж, он в своём праве. Потом вновь потянулись короткие серые дни. Зима по-прежнему запаздывала. Снег всё ещё не выпал, земля словно потускнела, и небо подавляло свинцовой тяжестью. Зал по ночам тонул в темноте, потому что звёзды скрывались за тяжёлыми тучами. И временами казалось, будто кто-то невидимый и жестокий по капле вытягивает радость из этого мира. И вот закончился очередной день, наступил очередной вечер. Я, как обычно, поднялся к Анри и в дверях спальни столкнулся с леди Ирэной. У неё был вид сытой довольной кошки. Она торопливо поправила на плече бретель платья и проскользнула мимо. Я проводил её взглядом и, наконец, вошёл в комнату. Рядом с разворошенной кроватью валялась одежда принца, а сам он в одном халате сидел в кресле у камина. Да… не трудно догадаться, что здесь произошло… - Прикажете поменять постельное бельё? – кое-как поборов какое-то острое неприятное чувство, осведомился я. - Это всё, что тебя интересует? – не глядя на меня, спросил принц. - Да. - Знаешь, из тебя получился превосходный слуга. Я даже уже начал сомневаться в своей первоначальной догадке. Может, ты нарочно ввёл меня в заблуждение? - Я не пытался Вас ни в чём убедить. Поэтому и ввести Вас в заблуждение не мог. - Ну, разумеется. Ты просто образец честности. А если ты такой честный, скажи, зачем ты всё-таки лёг под меня? - Вы же этого хотели, разве нет? - Хотел. Но спросил я не об этом. - Мне больше нечего Вам ответить. Анри поднялся и подошёл ко мне. В выражении его лица злость мешалась с неприязнью. - Вот так значит, - коротко усмехнулся он, - можно и уступить, лишь бы отстали? У тебя там что вообще - сердце или кусок льда? Или всё-таки заплатить тебе, чтобы ты был поласковее? Я молчал. Просто не знал, что сказать. - Ну, чего язык проглотил? Право, я думал, в тебе что-то есть, но, видимо, принял за бриллиант обычную стекляшку. Всё. Убирайся. Ты же садовник, вот этим и занимайся. Только постарайся больше не попадаться мне на глаза. Я поклонился и на негнущихся ногах вышел из спальни. Потом не помню, как добрался до зала. Здесь хорошо топили, но мне всё равно было холодно. Зачем? Почему? За что? Я не нарушил ни одного установленного им правила, я согласился на его условия… я даже ни разу не упрекнул его за то, что он нарушил данное слово. Он сказал однажды, что я ни с кем делить его не буду… только ведь это возможно только тогда, когда имеешь право, а Анри… он не может быть моим. Так зачем же тогда всё усложнять? Он оскорбил меня, он причинил мне боль и сделал это намеренно. Не понимаю. Или он прав? Ведь в какой-то степени я использовал его. Я уступил… только кому? Ему? Себе? Я хотел быть желанным, хотел почувствовать, а что в итоге? Может, я на самом деле стекляшка и просто не способен дать ничего взамен. Может, тогда… когда меня меняли, пострадало не только моё тело? Я сел на пол и обхватил руками колени, в попытке хоть немного согреться. И вдруг услышал жалобный вой. Я поднял голову и впервые заметил, что вокруг меня бушует метель. Крупные белые хлопья летели в чёрной пустоте. Ветер то нёс их косой стеной, то свивал из них лихие спирали. А значит, миром теперь правит зима.