Обещание полночной звезды

Дорогие мои читатели, я за последние полтора месяца вымоталась под ноль, до самой крайней степени. Сначала сильная простуда, перенесённая на ногах, потом две поездки, и работа в непрерывном авральном режиме. Уходишь рано, приходишь поздно и совсем без сил. Увы. Вот, наконец-то выдался полноценный выходной, думала, напечатаю сразу две главы, но смогла только набрать с черновика то, что успела написать. Очень прошу не сердиться и не обижаться на меня за перерыв и за то, что глава такая маленькая. Постараюсь исправиться, только немного приду в себя и дух переведу. С уважением, Эсэзи. *** Это произошло внезапно. Я проснулся задолго до рассвета с ощущением какой-то неправильности. Элисар спал, обнимая меня одной рукой. В этом не было ничего необычного, а вот в странном напряжении, сковавшем моё тело, было. Появилась какая-то острая, почти болезненная чувствительность. От руки мужа шло обжигающее тепло, и само его присутствие рядом сейчас ощущалось совершенно иначе. Я самому себе вдруг показался очень уязвимым, потому что… потому что уже испытывал нечто подобное раньше. Только я никогда не думал, что это состояние может возникнуть просто так, что желание и потребность в близости может не зависеть от воли или чувств. Однако моё возбуждённое, жаждущее тело наглядно доказало, как же сильно я ошибался. Было стыдно и страшно, ведь Элисар мог проснуться и обо всём догадаться. С его-то сверхъестественной проницательностью. А я так надеялся, что после всего произошедшего таких проблем у меня уж точно не возникнет. Боги, у меня ведь даже ребёнок уже есть. Я лежал неподвижно, стараясь хоть немного расслабиться и успокоиться. А что ещё мне оставалось? Ничего. Только дождаться, когда это наваждение пройдёт. Насколько же всё было проще раньше. Сначала подавители, потом Анри… А как, спрашивается, справляться теперь? Может, Аля сможет помочь. Да, она наверняка найдёт средство… ну, скажем, наподобие тех же алхимических подавителей… только, как с ней об этом разговаривать? Конечно, она меня уже всяким видела и вообще она целительница, но, кроме всего прочего, она ещё и девушка. Во всех смыслах этого слова. В конце концов, кое-как перетерпеть мне удалось, а вот заснуть больше не получилось, до тех пор, пока не ушёл Элисар, да и потом лишь урывками и вполглаза от силы часика два. В итоге к завтраку я спустился совершенно разбитым. - Скоро урожай уберут, - прихлёбывая отвар из своей большой глиняной кружки, известила Велия, - пора боёв и свадеб придёт. В аккурат опосля широкой ярмарки. - Какой ярмарки? – машинально спросил я. - Так ярмарка у нас только одна и бывает. И товар, и невест туда всегда со всех кланов свозют. Кто обменяться, а кто и жену присмотреть. Точно. Ежегодная широкая ярмарка. И как я мог забыть? Впрочем, я даже не заметил, как пришла осень, так чему тут удивляться. Это была очень древняя традиция и никакие политические дрязги на неё никогда не влияли. Проходила ярмарка всегда в одно и то же время - на вторую неделю после сбора урожая, в Невестиной долине у подножья Встречной горы. Невестина долина и Встречная гора – названия говорящие. Надо же, оказывается, северянам не чужда романтика. Хотя, скорее всего, романтика здесь ни при чём. Согласно древней легенде однажды один из бессмертных сыновей верховного бога Вуржавия прекрасный Зарий воспылал страстью к Юнае – самой младшей дочери богини земли Мегайи. Узнав об этой любви, Вуржавий разгневался, потому как считал земных недостойными небесных, и пригрозил сыну проклятьем. Отныне, если Зарий ступит на запретную землю, он тут же лишится великого дара бессмертия. Юноша побоялся ослушаться отца и лишь издали смотрел на свою возлюбленную, которой словно бабочке был отпущен совсем короткий срок. Каждый день приходила Юная к горе, верхушкой уходящей в недосягаемое небо и там утопающей в белоснежных облаках, пела песни и плела венки в дар своему любимому. Мегайя жалела дочь и специально для неё украсила долину белыми ромашками, лиловыми колокольчиками, жёлтыми купальницами, маленькими ярко-голубыми незабудками и изумительными алыми, словно капля невинной крови, алмеями. Кстати, алмеи эти мне знакомы. Я видел их в одной из энциклопедий и запомнил. Цветы действительно красивые и необычные: не очень крупные, на твёрдом тёмном стебле, с мелкими серебристо-зелёными листочками, и с шелковистыми лепестками - пурпурными в сердцевине и нежно-алыми по краям. И история с ними странная. Дело в том, что алмеи растут только в Невестиной долине, цветут ранней осенью, очень долго не вянут, но нигде больше не приживаются. Загадка. Так вот, значит, на исходе лета, предчувствуя скорую смерть, в последний раз пришла Юная к заветной горе, чтобы спеть последнюю песню и сплести последний венок. Зарий слушал эту прекрасную, исполненную печали песню, и сердце его разрывалось от неизбежности скорой утраты. И тогда понял он, что не хочет вечного одиночества без своей возлюбленной. Зарий покинул небесный замок отца и прямо по горе спустился к Юнае, чтобы принять её дар и разделить с ней хотя бы последние мгновения жизни. Вуржавию пришлось смириться с выбором сына. К сожалению, даже верховному богу оказалось не под силу снять собственное проклятье, но зато он преподнёс в дар венцовым новобрачным многие годы, разделённые на двоих. И прожили Зарий с Юнаей долгую счастливую жизнь, дав начало роду человеческому, а после смерти их тела рассыпались алыми звёздами, которые каждую ночь сияют теперь на ночном небе в созвездии Вечных влюблённых. Об истинной причине выбора места проведения ярмарки история умалчивает. Да и так ли это важно? Легенда действительно красивая, как и поздние таинственные цветы. Для незамужних девушек широкая ярмарка – событие особое. Там они показывают потенциальным женихам свои умения и плетут венки из алмей, которыми впоследствии украшают свои головы и головы своих суженых. Эти венки хранятся супругами всю жизнь и предаются воде вместе с ними, как символ нерушимости вечных уз. Один из них я видел. У Элисара. Его когда-то сплела для мужа Нейлин, а теперь он, бережно завёрнутый в вышитое белое полотно, лежал в коробе у стены... Пусть и не совсем по своей воле, но я занимал чужое место. И венок этот – явное тому доказательство. - Я тут Якиму советовала давеча Алевтину на ярмарку отвесть, - вклинился в мои размышления голос Велии, - всякое может быть. Иные вдовые на юность не падки. - И что он ответил? – поинтересовался Элисар. - Что, ежели и просватает сестру, то только по ихнему обычаю. А обычай у них иной, нежели у нас. Мороки-то сколько, да и про кровь жениховскую так ничегошеньки не вызнаешь. Подумаешь, великое дело - сватов для сговору заслать. Агась, а сам сиди да жди, как родители за тебя дело сладют. Да разве ж тут поспоришь… Яким единственный в их роду мужчина, он за Алевтину и в ответе, и решать ему. Только он ведь всё равно супротив воли сестриной не пойдёт. Видать, быть ей вековухою. Слово-то какое… вековуха… как приговор, и отдаёт горькой безысходностью. Ни очага своего семейного, ни детей, ни радости замужества. И что тут скажешь? Что посоветуешь? Езжай на ярмарку, присмотри кого-нибудь, авось, стерпится-слюбится? Можно же и без любви. Как я, например. Любви нет, но и жаловаться, вроде как, не на что. Я ведь, когда брак этот предложил, думал… да ни о чём я не думал. Знал только, что в родной стране оставаться нельзя, а уж, как на новом месте сложится, представлял смутно. Нет, не буду я ничего Але советовать. И о помощи просить её не буду. Не могу я с ней про такое говорить… ни с кем не могу. Сам как-нибудь с этим наваждением справлюсь. Должны быть какие-то способы. А если должны быть, значит, я их найду.