Пламенные чувства

Мать все еще была на работе, поэтому знать обо всем произошедшем ей не обязательно. Кати вломилась в свой же дом, едва ли не выбивая дверь с ноги от злости. Потому что это было полнейшим шоком для нее. Гребанный Макаров приставил к ней гребанного телохранителя, словно она маленький несносный ребенок. Словно это совершенно понятный факт, словно так и должно быть. И это раздражение в груди росло с каждой секундой, разливаясь по телу горячими струями. Вот он. Развалился на ее диване, уставившись пустым взглядом в телек. Было совершенно точно ясно, что он не следит за происходящим в ящике, что его мысли далеки от какого-то пластмассового шоу. Темные волосы, как обычно, в полнейшем беспорядке, а рубашка расстегнута на несколько пуговиц. Глаза совершенно стеклянные, не выдающие никаких эмоций их обладателя, как это обычно бывает. Почему он не может быть другим? Почему всегда выглядит таким… идеальным? Словно он и не человек вовсе. В любом человеке, даже самом опрятном и чистоплотном, можно найти много мелких недочетов, но только не в нем. Он словно сошел с обложки модного журнала.Только вот, сейчас в нем нет тех эмоций, которые она так хорошо помнила, нет того огня, того пламени, которое всегда заряжало ее позитивной энергией. Если бы не его упрямый, своенравный характер, был бы просто мужчина мечты. Да, собственно, и сейчас каждая вторая его знакомая мечтает, чтобы он оказался в ее постели. Но сейчас она совершенно точно не хотела обращать чрезмерное внимание на его внешность. Ей просто хотелось его придушить. Потому что он ведет себя, как полнейший ублюдок. — Какой нахер телохранитель, Макаров? — раздраженно заправляя выбивающиеся пряди волос, вопросила она, как только он подорвался с дивана и в два шага преодолел расстояние между ними. — Ты совсем уже страх потерял? Схватил ее большим и указательным пальцами за подбородок, заставляя посмотреть ему прямо в глаза. Внимательно, с маниакальной осторожностью осмотрел ее лицо на наличие каких-либо увечий. Это только раздражало. Эта мнимая забота раздражала. С каждым разом она все больше, и больше не понимала его действий. С каждым разом, он поражал ее еще больше. Что ему надо? Что хочет? Он изменил ей. Предал. Сказал, что ничего к ней не чувствует. Нахрена тогда оберегать, как зеницу ока? Зачем этот обеспокоенный взгляд? — Ты в порядке? Сколько их было? Узнала кого-нибудь? — посыпались вопросы, только вот она не намерена на них отвечать. Он ведь на ее вопросы никогда не отвечает. Просто игнорирует их. Почему бы ей не поступить точно так же? Почему бы ему не почувствовать себя в ее шкуре? Потому что это хреново чертовски хреново, когда вот так оберегают, словно она маленький ребенок, которому боятся ненароком повредить психику. Она уже давно не ребенок. Она ударила его по руке, дабы он убрал свои пальцы с ее лица. Чтобы убрал свои теплые, манящие пальцы от ее кожи, которая предательски покалывала после его прикосновений. Он не стал противиться, хотя вполне мог, ведь он определенно даже не почувствовал этого удара. Впился раздражённым взглядом в ее бледное лицо, на котором так отчетливо отражалась усталость, злость и бессилие.  — Катина, я спросил тебя, — рыкнул он, останавливая ее за плечо, когда она хотела обойти его. — Будь так любезна, ответить. — Почему я должна отвечать, а? Назови мне хоть одну причину, — она гневно на него уставилась. — Хоть одну гребанную причину, Клим. Ты не ответил ни на один мой вопрос, сколько бы я не спрашивала, поэтому я не собираюсь отвечать на твои. Она снова выводила его из себя. Снова срывала к чертям его самоконтроль. Снова заставляла повышать голос и нервничать. Несносная маленькая девочка, вечно ищущая неприятности на свою упругую пятую точку. Блять, почему из всех существующих девчонок на планете его угораздило влипнуть именно в эту? Почему в самую проблемную на свете? Ведь есть множество их на свете. Самых разных, но тянуло только к одной. У которой глаза синие-синие. Он больше ни у кого таких не видел. Только у нее. Но сейчас до ужаса хотелось ее придушить. Из-за ее неуправляемого любопытства, которое сыграет с ней когда-нибудь злую шутку, из-за того, что она не может просто доверится, из-за того, что так хочется ее поцеловать. Она не понимает, что творит. Черт, да она нихрена не понимает. Совершенно. Сам виноват. Вспомни, что ты сделал в прошлом году, и прекрати считать себя правым. Ведь права она. Она имеет полное право злиться на него, но почему сейчас она просто нереально выводит? Хочется просто запереть ее в какой-то комнате до тех пор, пока опасность не исчезнет с горизонта. — Скажи своему громиле, чтобы перестал за мной таскаться, ясно?! — выкрикнула она, всплескивая руками. — Тебе было мало того, что произошло сегодня? Какого хуя ты вообще поперлась в школу? — он сократил расстояние между ними практически до минимума, крича ей прямо в лицо, потому что снесло крышу. — Ты хоть представляешь, что было бы, если бы я не сказал Феликсу смотреть за тобой? Ты, блять, можешь просто быть осторожной, чтобы я не беспокоился каждую минуту о твоей жизни, а? Те парни просто так не оставили тебя, они избили тебя так, что родная мать не узнала бы, а перед этим изнасиловали бы. И ты все еще считаешь, что тебе не нужен телохранитель? — Может быть, это и необходимо, но ты, по крайней мере, должен был посоветоваться со мной прежде, чем приставлять ко мне двухметровую няньку! — возмутилась она, попросту не желая признавать своего проигрыша. — Мне это не нужно, чтобы ты не сказала, Ангел, меня бы это мало интересовало, потому что я бы все равно поступил так, как посчитаю нужным, — кричал он ей это в лицо, чтобы она понимала. Чтобы, наконец, услышала его. Чтобы поняла, что ему, блять, плевать на то, что она думает, плевать, что ее что-то не устраивает, пускай кричит, бьет кулаками по груди, но она все равно будет делать так, как он скажет. Или никак. Потому что должна быть в безопасности. Из-за ее строптивости он не собирается ее терять. Никогда. Пускай сколько угодно смотрит на него с такой ненавистью, с таким раздражением во взгляде синих, сейчас темных, глаз. Плевать, зато в безопасности. Никто и никогда не заберет его маленькое чудо. — Да пошел ты к черту, — рыкнула она, разворачиваясь обратно к двери, собираясь выйти. Задолбал. Хотелось разорвать его мелкие кусочки, накричать, ударить, но проще было просто уйти отсюда. Просто убежать, пускай потом делает, что хочет. Куда подальше. От него. Какого хера он вообще командует? Она не успела подумать, опомниться, как он резко перехватил ее руку, не позволяя ей уйти даже и на пару шагов, и она врезалась в его грудь. А легкие едва ли не взорвались от его особенного запаха. Такого больше не у кого нет. Ни у единого мужчины на свете. Она просто не могла оторваться. Не могла ударить, сказать, что ненавидит. Потому что каждая часть тела хотела лишь прижаться к нему сильнее. Она так чертовски скучала по нему, по его согревающему теплу. По рукам, которые так крепко сжимали ее тело в своих объятиях. Она понимала, что он не тот парень, который ей нужен. Он никогда не даст ей того, что ей надо. Верности, любви. — Куда рванула, Ангел? — прошептал он ей на ухо, проводя кончиком носа от ключиц до скул, шумно выдыхая, обжигаю горячим дыханием ее шею. — Я никуда тебя не отпускал. Я не договорил. Мурашки побежали по всему телу, которое она проклинала за отсутствие самоконтроля. Которое она ненавидела за привязанность и любовь к этому мужчине. — Я договорила! — рыкнула она, несмотря на то, что все тело обмякло в его руках, стало податливым материалом его мастерства. — Отпусти. Даже если бы он и хотел это сделать, он бы не смог. Так чертовски приятно было сжимать ее хрупкое тельце в руках. Ни с кем не было таких ощущений, как с ней. Он чувствовал запах ее волос, которые он так любил. Длинные, тяжелые, светлые кудри, струившиеся по спине. Сегодня ее чуть не забрали. Она могла уже не стоять вот так рядом, он мог уже не слышать ее возмущенный голос, мог не смотреть в эти раздраженные синие глаза. И, черт, хотелось найти всех тех, кто пытался забрать ее и хладнокровно убить, заставить захлебываться своей кровью, потому что они посмели тронуть ее. Посмели прикоснуться к его. А, если бы не Феликс, все могло быть гораздо хуже, потому что Макаров был на другом конце города. Слишком далеко, чтобы успеть прийти на помощь. Он больше не собирался оставлять ее одну на такой длительный промежуток времени. Черт, он больше вообще не планировал оставлять ее. Потому что вынес урок. Как только она одна — к ней мгновенно липнут опасности. Будто бы она магнит для них. К счастью, с ней все было в порядке, ни единого повреждения на ее теле, только явный страх в глазах, который просто кричал о том, насколько малышка испугалась. Только вот своим любопытством, своим недоверием, она только раздражала. Хотелось просто закрыть ей рот. Хоть чем-нибудь. — Черт, Макаров, ты находишься в моем доме, имей хоть каплю уважения, — прикрикнула она, вырываясь из кольца его рук, пытаясь вырваться, по крайней мере. — Если такое чувство у тебя вообще есть! Ты меня достал, понимаешь? Эти все нападения, секреты, поцелуи. Я вернулась в этот гребанный город, чтобы почувствовать себя снова живой, я думала, что переросла уже это все, — она обвела взглядом все его тело, — ни хрена, Клим, понимаешь, ни хрена! Зачем ты делаешь только больнее? Хочешь сломать еще раз? В первый раз у тебя прекрасно получилось! Бьешь собственные рекорды, да? На сколько еще больнее получится сделать идиотке-Кати? Так вот, я больше не собираюсь в этом участвовать. Смотрит на него с такой злостью, такой обидой, шумно дыша ртом. Щеки окрасились в алый, а волосы едва ли не встали дыбом. Такая сексуальная сейчас. Что он просто не выдержал. Резкий шаг вперед, и он уже впивается в ее губы, срывая первый поцелуй. Подхватывая подбородок, чтобы не посмела отвернуться. Чтобы не посмела прервать это волшебство. Эту невероятную магию. Он скучал по ее губам. Слегка пухлые, манящие, сладкие губы. Ее губы. Властно притянул ее рукой за талию так, чтобы она кожей ощутила, как сильно бьется его сердце в груди, чтобы осознала, насколько она дорога, насколько важна для него. Насколько он ее любит. И она льнула к нему, отвечая на поцелуй, потому что просто не могла по-другому. Это было не в ее силах сейчас. Оттолкнуть его. Казалось теперь чем-то невообразимым, нереальным. Он сводил с ума. Заставлял делать необдуманные вещи. Заставляя ее постоянно возвращаться к нему, где бы он ни был. Она понимала, что совершает ошибку, понимала, что это безрассудно и глупо, но она не могла оторваться. Слишком сильно хотела почувствовать его. — Невыносимая, — шептал он, покрывая поцелуями ее лицо, — несносная девчонка. Подхватил ее под ноги, заставляя обхватить его талию, прижимаясь сильнее, углубляя поцелуй, переплетаясь языками. Она не могла контролировать это. Тело делало это все за нее. Руки сами зарывались в его темные волосы, а губы целовали в ответ. Все тело прижималось к нему, дрожало, когда его руки чертили узоры на ее спине. Они задыхались, не в силах напиться друг другом. Она не знала, что с ней происходит, да и сейчас совершенно не хотела думать. Она хотела чувствовать его. Каждой клеточкой своего непослушного тела. Она задрожала сильнее, буквально плавясь в его руках, когда руки сползли с талии на упругую задницу. Когда она застонала в его рот, прогнувшись в спине, как кошка. Она хотела его. Только его последние полгода. Никого больше. Больше никто не давал таких эмоций, таких чувств и ощущений. Ни один парень на этой гребанной планете. В Англии она ни кому не разрешала прикасаться к себе…так. Потому что это казалось противным, мерзким и не доставляло совершенно никакого удовольствия. А он. Он взрывал в ней столько различных эмоций. От практически ненависти до такого нежного чувства, что ноги подкашивались. Она создана для него. Только для него. Плевать, что потом снова будет больно, может, она чертова гребанная мазохистка, но она переживет еще полгода страданий, лишь бы он сейчас не останавливался. Пожалуйста, только не останавливайся. Не оставляй снова. Просто. Дай. Почувствовать. Еще раз. Так нужно, необходимо. До боли. До тянущей боли во всем теле. И разум больше не имел никакой власти. Он больше не мог все контролировать, ушел на второй план. — Кати, — прошептал он одними губами, едва ли не шипя, когда она призывно потерлась промежностью об него, выворачиваясь в его руках. — Чего ты добиваешься, мой Ангел? Мой Ангел. Только его. Всегда только. Стала такой смелой. Такой сексуальной, дерзкой. Больше нет той робкой девчонки, которая стеснялась поцелуев и краснела от одного невинного объятия на публике. Сейчас это была не она. Совершенно точно не она. Это была совершенно другая девушка. Взрослая, храбрая и чертовски сексуальная. И он совершенно точно знал, какой из двух версий Кати он отдает свое предпочтение. Где она этому научилась? Какой сосунок трогал ее совершенное тело после него? Сколько было их? Позволяла ли она кому-то касаться себя так, как делал это он. Руки в одно мгновение сжали сильнее ее маленькую, нежную задницу, как бы показывая самому себе, что она его. Вот она. Сидит на нем, целует его. — Малышка, — прошептал он, не замечая, как они оказались в ее комнате, как он опрокинул ее на кровать. — Сколько у тебя их было после меня? Пытался совладать с голосом, пытался не напугать ее своей агрессией. Не к ней, нет. К ней ни за что и никогда. К тем, кто касался ее, кто позволял себе целовать эти губы, трогать это совершенное тело. Непроизвольно, но тон был резким, грубым. Он не хотел думать об этом. Не хотел представлять. Он просто хотел ее, но мозг сам подкидывал картинки. Блять, да это было эгоистично. Да, он сам спал с немереным количеством девушек после того, как она уехала, но, черт, он просто хотел услышать ответ прежде, чем поцелует ее вновь. Давай, Ангел, просто скажи. Она притянула его к себе, влажно целуя его шею, покусывая, оставляя слабые отметки на его теле. Он едва ли не застонал от этого, едва ли не забыл, что спросил у нее, на что хотел получить ее ответ. Сводила с ума, чертовка. Заставляла стонать от желания обладать ею. — Кати, — рыкнул он, посмотрев в ее синие глаза, сейчас немного замутненные. — Скажи мне. — Ни одного, — прошептала она сладко прямо на ухо, прикусывая мочку его уха. Облегчение. Гребанное облегчение свалилось на его плечи. Она его. Только его. Не позволила никому больше прикоснутся. Потому что он сейчас думал своим воспаленным мозгом, что если она скажет имя какое-то, то он сорвется с места и пообламывает кому-то руки. С корнем. Потому что сейчас он не мог давать отчет своим действиям. Но она не позволила. Ее никто, никто не трогал, кроме него. Она всегда оставалась только его девочкой. Его родной малышкой. В отличие от него. Он упивался в девушках. Самых разных. Но ни одна не вызывала в нем таких чувств. Ни одна не заставляла член топорщится в штанах от одного только полупоцелуя. От одного только крепкого объятия. Снова поцеловал. Страстно, властно, точно зная, что он единственный, кто целовал эти мягкие губы. Единственный, кто трогал это тело так. Она совершенна, идеальна, в отличие от него. Он совершенно точно не тот парень, кто ей нужен. И она была бы на все сто процентов права, если бы нашла кого-то в Англии, пускай, это и разбило бы частичку его души. Но она не сделала этого. Его девочка. Всегда оставалась только его. Срывает с нее блузку, открывая себе вид на безупречную грудь в белом, нежном бюстгальтере без особой вычурности и пошлости. Она простонала его имя, когда он припал к ней губами, когда выдрал эту часть белья вместе с застежкой, когда сжал ее грудь в своих руках. Боль граничила с наслаждением. Она не выдержала и едва ли не закричала от наслаждения, когда он вобрал в рот один сосок, прикусывая и зализывая укусы. Она не могла больше сдерживать себя, прогибалась, выкрикивая его имя, всегда только его имя, зарывалась руками в его жесткие волосы. Чувствовала, как его пальцы пробегаются по голому плоскому животу, вызывая мурашки по всему телу. Руки непроизвольно потянулись к его рубашке, расстегивая пуговицы, целуя его тело, прикасаясь губами к самым неожиданным местам. Первая пуговица. Влажный поцелуй на плече. Вторая пуговица. Чуть ниже шеи, вызывая непроизвольный стон с его рта. И он запрокидывает голову, не контролируя. Она улыбается его реакции на нее. Третья пуговица. Грудь. Проводит языком пару линий, чувствуя на языке его вкус, которые она ни с каким не спутает. — Катина, — шипит он сквозь зубы. Четвертая пуговица. Пупок. Она спускается все ниже и ниже. Целуя пупок, проникая туда языком. Она никогда не думала, что станет такое делать. Что она будет такой смелой. Но один только взгляд на Клима, и она поняла, что все делает правильно. Потому что он наслаждался всем происходящим. Потому что он выстанывал ее имя. Потому что она никогда не видела его таким беззащитным. Он был полностью открыт перед ней. Полностью в ее власти. Пятая пуговица. Последняя. Подошла к самому низу, медленно прочерчивая влажную дорожку от плеч до кромки темных джинсов расстегивая пуговицу на них. И он не выдержал. Опрокинул ее на кровать, стягивая с нее джинсы вместе с трусиками, любуясь ее телом, ее совершенными формами. Любуясь ее милым личиком, с полузакрытыми от наслаждения глазами. Она нереально красивая. Просто до одури. До слета крыши. До полной потери хоть какого-то контроля. Накрывает ладонью ее промежность. Мокрая. Она такая чертовски мокрая, что по телу разливается блаженная дрожь. Проникает в нее сразу во всю длину, чувствуя, как она впивается в спину ногтями, как больно царапает, но он не обращает на это совершенно никакого внимания. Потому что все сознание заполнено ею. Такая тугая, влажная, горячая. — Я тебя люблю, — вырывается из ее рта, а он не верит в то, что слышит. Он просто не может в это поверить. Послышалось. Определенно послышалось. Она просто не могла такое сказать после того, что он сделал. После его предательства. Она не может его любить. Просто не может. Она должна ненавидеть, презирать его за то, что он натворил. Пускай он и сделал это для ее безопасности. Пускай, он хотел, чтобы она ненавидела. Но он просто не мог поверить, что его все еще можно любить. Медленно двигается в ней, с каждым толчком наращивая темп, она стонала. Совсем не пошло, а наоборот, нежно, сладко. Он готов был слушать эти звуки вечно. Всю свою долбанную жизнь, потому что он не слышал ничего приятнее этого. Он просто ни с кем не чувствовал себя таким. Ни с кем не хотел быть таким. Нежным, чувственным, аккуратным. Потому что он боялся. До чертиков боялся сделать больно, сделать что-то не так, как надо. Но она не боялась. Она была смелой девочкой. Обхватывала массивную шею руками, припадая губами к его губам, целуя, выстанывая его имя в его рот. Совершенно не стесняясь. Он скучал по ней. Так сильно скучал, что обхватывал руками ее тельце, прекрасно понимая, что больше не сможет никуда ее отпустить, больше не сможет никому ее отдать. Потому что это не в его силах. Пускай, это и будет чертовски эгоистично. Но он не собирался отказывать себе в ней. — Ты идеальна, Ангел, — прошептал он, целуя ее тонкую шейку, оставляя на ней отметины, кричащие о том, что она принадлежит ему. — Я очень по тебе соскучился. Она тоже, Клим. Она тоже.

***

Смотрит, как она спит, перекинув через него свою ногу, прижимаясь к нему своим голым телом. Он понимал, что скоро придет ее мать и необходимо срочно валить отсюда, но он не мог. Просто не мог встать с кровати, потому что взгляд намертво приковался к ее лицу. К ее слегка подрагивающим ресницам, припухшим от многочисленных поцелуев губам, к волосам, разбросанным по его руке и по подушке. Она была сейчас невероятно красивой. Такой родной, нежной девочкой, к которой он так привык. Прекрасно понимал, что эти моменты, эти маленькие кусочки счастья разлетятся в дребезги, потому что ему нельзя быть с ней, как бы он не хотел, как бы отчаянно не желал этого. А он желал. Желал каждой клеточкой своего тела. Если ее заберут, то это будет конец ее счастливой, беззаботной жизни, которой он так ей желал. То, что произошло сегодня, имело такое значение, то, что она сказала, так чертовски сильно влияло на него, что он просто не мог сказать самому себе, что он готов ее отпустить. Нет, он не готов. И никогда не сможет себя подготовить для этого. Это просто нереально. Если бы сейчас кто-то сказал ему отпустить ее и свалить, он бы послал этого человека к черту, потому что нет, он не отпустит ее. Не сейчас. Никогда. Будет глотки грызть каждому, кто попытается отнять это маленькое светловолосое чудо из его рук. Плевать, кто это будет. Пускай, хоть сам Повелитель. Ему плевать. Он больше не отдаст. И все демоны внутри согласно завыли. Кто-то с грохотом открыл дверь, и Макаров уже готов был придушить этого человека на месте за то, что тот нарушил их покой. На пороге светлой комнаты Драгомир стоял Феликс с очень мрачным выражением лица. Тот факт, что он зашел без стука, означал лишь одно: произошло что-то непредвиденное. Клим раздраженно рыкнул, накрывая малышку одеялом, чтобы никакие посторонние глаза не смотрели на ее тело. Но Фел лишь закатил глаза на этот жест. Пускай только, блять, попробует ее разбудить. Шею свернет. Несмотря на то, что это его друг. — Что случилось, Фел? — прорычал он тихо. — Какого хуя не стучишь? — Три черных БМВ несутся прямо сейчас прямо сюда, и если мы не съебемся отсюда прямо сейчас, то твою горячо любимую занозу заберут далеко и надолго, — отрапортовал Феликс. — Мне звякнуть Арту, Глебу, чтобы дули сюда? Времени на размышления было чертовски мало. Как и на то, чтобы уговаривать Драгомир уезжать нахер отсюда. Если их все-таки засекут, то уже ничего не поможет. Если это еще Кнут и его шайка, то они надерут им задницы, но это совершенно точно не они. Повелитель бы не доверил им такое дело после того, как они его два раза провалили. Значит, Горда. Хуево. Чертовски, чертовски хуево. Потому что если это Горда, они вчетвером вряд ли справятся с его командой. Они слишком хорошо обучены и слишком их много, чтобы хоть как-то противостоять. — Поедем в лесную базу, понятно? — рыкнул Макаров, полностью уверенный, что Фел внимательно его слушает. — Глеб и Арт пускай едут туда. Если, блять, мы приедем, и их там не будет, будут отчитываться передо мной лично. Заводи мою бэху, набери Астру, чтобы домой не возвращалась. Пускай едет к отцу, он ее примет, а туда они не сунутся. По крайней мере, за Астрой. — Понял, — буркнул Феликс. — Что с занозой делать будешь? Он не знал, хоть и было одно невероятное решение, но определяться нужно было чертовски быстро. Потому что сейчас каждая гребанная секунда была важна. Каждое мгновение стоило жизни. Поэтому, у него просто не оставалось выбора. Если он примет такое сложное решение прямо сейчас, это может стоить потерей Кати. Нет, пускай лучше ненавидит, но живет нормально. — У тебя есть в тачке сильное снотворное? — проговорил он напряженно.