Пламенные чувства

— Я слушаю тебя, Макаров, — произнесла Кати, когда ее усадили на мягкий белый диван. Комната, в которую ее принес Макаров, была достаточно просторной с большим окном, плотно закрытым жалюзи, и большой кроватью. Кати сейчас совершенно не хотелось разглядывать комнату. Ей хотелось разглядывать Клима. Он был так собран. Так напряжен. Что Кати начала дрожать от предвкушения того, что сейчас расскажет ей Макаров. Она была так чертовски уверена, что сейчас все раскроется, что вся правда, которую от нее скрывали вырвется наружу. Теперь она не будет слепым котенком, которому вечно угрожает призрачная опасность. Теперь она будет знать все, что тревожило ее со времени возвращения в родной город. Но Клим тянул время. Словно собирался с мыслями, пытаясь подобрать правильные слова. Кати молчала, понимая, как ему тяжело. Она ждала так долго, так вполне сможет подождать еще пару минут. Ей было холодно без обжигающе теплых рук Макарова. До одури холодно, учитывая, что она практически раздета, но это было последним, что ее сейчас волновало. Она боялась, что сейчас не выдержит и завалит Макарова интересующими ее вопросами. Просто потому что она устала. Устала находиться в неведении. — Послушай, Кати, как бы я не хотел уберечь тебя от всего этого дерьма, у меня никогда не получалось, ты каким-то чудом постоянно умудрялась влипать в какие-то ситуации, поэтому будет гораздо лучше, если ты будешь знать всё, — произнес Макаров, посмотрев ей прямо в глаза. — Есть один замечательный ген, который передается из поколения в поколение только в двух родах. В родах Макаровых и Драгомир. Кати вслушивалась в каждое слово, впитывая новую информацию, словно губка. Но Клим снова замолк, а у Драгомир вопросов только прибавилось. Что за ген? Почему только в их семьях он передается? Почему мать ничего ей не рассказала? Это все разрывало ее изнутри, словно переполняя ее организм. Казалось, что она вот-вот лопнет. Если он не продолжит говорить, объяснять, рассказывать, чтобы это все как-то разгрести, то она просто не выдержит. — Этот ген дает преимущества, — продолжил Клим, когда Кати только распахнула рот, чтобы задать очевидный вопрос. — Возможно, ты никогда этого не замечала, но ты и не использовала эти возможности, потому что они попросту тебе не были необходимы. Но в нашем темном мире используют эти возможности на полную катушку. Потому что без них практически невозможно. Может быть, ты замечала, что бегаешь немного быстрее обычных детей, что все раны заживают быстрее, не оставляя после себя шрамов. И ты уж точно могла заметить, что никогда за всю жизнь не болела. Это все благодаря этому гену. Он делает нас немного сильнее. Это же просто невозможно! Кати задумалась, перебирая в своей голове воспоминания из детства. Вот она с медалью по бегу, которая ей досталась совершенно легко. Вот плачущая маленькая девочка, потому что упала с велосипеда и разодрала коленки в кровь. А вот на следующий день счастливая, потому что ранка зажила. Черт подери, она действительно никогда не болела. Даже если в самый холод в Англии возвращалась домой в одном тоненьком платьице, на утро у нее не было даже и насморка. Но она никогда не придавала этому особого значения. Просто сильный иммунитет. Ничего больше. Всегда хвасталась в детстве, что у нее не будет никогда ветрянки, как у всех детей, полностью выкрашенных в зеленке. Потом в подростковом возрасте у нее никогда не получалось симулировать болезнь, потому что мама никогда ей не верила. Никогда не позволяла прогуливать важную контрольную. Мать знала. Всегда знала. Но почему она ничего ей не рассказала? Но это ведь не может происходить на самом деле. Это что-то из области фантастики! Клим внимательно на нее смотрел, изучая ее реакцию слегка наклонив голову, чтобы заглянуть за волосы, которые прикрывали ее лицо. Она хмурила брови, раздумывая, и прикусила губу едва ли не до крови. — Почему я узнаю об этом только сейчас? — хрипло спросила Катина, не поднимая глаз. — До определенного момента оба рода сотрудничали, ведь этот ген обязывает нас к чему-то, — мгновенно ответил Макаров, растягивая слова, что сейчас немного раздражало, потому что Кати хотелось узнать как можно больше информации и как можно быстрее. — Этот ген обязывает нас защищать людей, которые не способны за себя постоять. Мы можем раскрывать преступления, можем помогать людям. Этим семьи и занимались все это время. Те дела, о которых боится говорить даже полиция, мы раскрывали. Кристиан Драгомир решил, что благодаря этому гену все мы должны стоять во главе этого мира, должны править людьми, хотел добиться безграничной власти, убивая людей, чтобы протоптать себе путь к верхушке. Его брат и мой отец были категорически против этого, потому что один из основных законов обязывает нас держаться в тени. Он убил своего брата и… — Макаров на мгновение замолчал, но ненадолго, — мою мать. Его брат — это твой отец, Кати. Дыхание сперло. Хотелось выплюнуть все легкие наружу, потому что с каждым новым словом Клима дышать становилось все тяжелее и тяжелее, как будто кто-то с каждым словом сильнее сжимал руку у нее на горле. Ее отец мертв. Она всегда это знала, потому что мать говорила ей об этом. Хоть что-то. Только вот она не говорила, что его убил собственный брат, она не говорила, что в ней есть этот чертов ген, она не говорила, что у нее есть дядя-псих. Черт возьми, почему она молчала все это время? Почему наврала ей, что отец погиб в автокатастрофе? Почему никогда ничего про него не рассказывала? Дышать было тяжело, даже как-то болезненно больно сжималось в груди от осознания того факта, что все вокруг лгали ей, что никто не говорил ей, что она за человек. Это все сейчас давило тяжким грузом, а мозг отказывался принимать все это всерьез, потому что так было проще. Было проще сейчас посчитать Клима сумасшедшим, было проще не верить всему этому, потому что так сохранится немного реальности ситуации. И она не хотела всему этому верить, хотя и понимала, что-то, что говорит Макаров сейчас — чистая правда. Он бы не посмел солгать ей сейчас. — Дальше, — едва слышно произнесла Кати. — Что произошло дальше? Ей хотелось знать все. От и до. Она хотела сложить воедино весь паззл, иначе ее голова просто-напросто не выдержит от нелогичности и непонимания всего происходящего. Сколько бы она не пыталась собрать все в кучу, просто сделать выводы, у нее ничего не получалось. Черт. Это же ведь бред полнейший. Хотя ее мать никогда не говорила о родственниках. Кати даже и не знала, что у нее есть родной дядя, который, кажется, свихнулся с ума. Клим с беспокойством вглядывался ей в лицо, она чувствовала его взгляд на своей коже. Он не хотел говорить, не хотел добивать ее еще большим количеством информации, но все внутренности требовали этого. Она нуждалась в правде. — Кристиану нужна ты, так как ты принадлежишь роду Драгомир, — произнес он. — Астра не является прямым носителем гена, поэтому не представляет для него ценности, в отличие от тебя. Он не хочет, чтобы кто-то еще носил этот ген, поэтому тебе угрожает такая опасность. Твоя мать сбежала, стараясь укрыть тебя от Кристиана. И у нее прекрасно это получалось в течение восемнадцати лет, пока на тебя совершенно случайно не наткнулся я. Первые недели я не знал, кто ты такая, пока не увидел тебя рядом с Астрой, тогда я и понял, кто ты такая на самом деле. Кристиан не знал, что твоя мать беременна тобой, когда она сбежала, да и ему было абсолютно плевать на Астру, по правде говоря. Но потом мы с тобой встретились, и закрутилось, а ко мне всегда пристальное внимание семейства Драгомир, поэтому-то и личность твою рассекретили, но у Кристиана не было никаких подтверждений, что ты являешься дочерью его брата, чтобы так и оставалось необходимо было тебя спрятать, да куда подальше. Мать забрала тебя в Лондон, и все догадки Кристиана исчезли вместе с вами. Ты представляешь, насколько я удивился, увидев тебя в столовой? Взрыв мозга. Сдвиг по фазе. Все потихоньку начинает складываться в целостную картинку, которая с каждым словом становится все более и более нереальной, словно она спит, а вот сейчас проснется и все снова станет нормальным. Кати обхватила голову руками, пытаясь сосредоточиться. Сделать четкие выводы из всего рассказа Макарова. Просто понять, что происходит с ее жизнью. Задать еще тонну вопросов, чтобы окончательно разобраться. Она ждала чего угодно, но не этого. У нее были разные мысли, разные догадки и идеи того, что происходит, но ни одна не была даже и близка к тому, что происходит на самом деле. Могла ли она подумать, что в ее организме есть какой-то мифический ген? Могла ли она допустить даже малейшую мысль о том, что у нее есть дядя, и что он хочет разрушить весь мир? Определенно нет. Давай, Кати, ты же сильная, ты справишься! В конце-то концов, все не так плохо, как кажется. Ты со всем этим сможешь разобраться. Нет. Все чертовски плохо. Ужасно. Невообразимо. Ее просто трясло от осознания того, насколько сильно сейчас все меняется, а потом ее накрыла злость. Невообразимая злость, горячим потоком разливающаяся по венам. Почему ей никто ничего не рассказал раньше? Почему мать скрывала от нее такую часть ее биографии? Какого черта все держали ее в неведении столько лет? Думали, что во всей этой лжи ей будет лучше? Нихрена. Нихрена подобного. Она чувствовала эту немую недосказанность. Просто сейчас хотелось раствориться, чтобы не чувствовать этого. Гребанного предательства. — Ангел, — шепнул Макаров, садясь с ней на диван. — Я понимаю, что сейчас принять это все невероятно сложно, но ты сильная, ты просто обязана со всем этим справиться, хорошо? Сейчас самое главное, что ты в безопасности. Да, круто. Она в безопасности. Только почему-то она не чувствует себя в безопасности. Почему-то страх сейчас начинает проникать в каждую клеточку ее тела, заполняя собой все. Только сейчас приходило осознание того, что она в полной жопе. И уезжать куда-то уже не было смысла. Ее везде найдут. По телу побежали мурашки. И она сделала то, чего не хотела делать. Это просто был порыв, желание спрятаться, неконтролируемое желание почувствовать себя в безопасности. А так она себя чувствовала только в одном месте. В объятиях Клима Макарова. И она не могла по-другому. Катина Драгомир была сейчас слишком беззащитной, чтобы хоть что-то сказать. Она уткнулась носом в его грудь, вдыхая его успокаивающий аромат, и обвила его шею своими руками, прижимаясь к нему как можно сильнее. И это все вместе дарило какой-то странный покой, полное умиротворение. Что бы она ни говорила, что бы ни произошло, Катина всегда была бесповоротно влюблена в него. И сейчас, когда она столько всего узнала, ей хотелось просто почувствовать себя нужной. Необходимой. И он давал ей это, прижимая к себе, зарываясь рукой в ее волосы, аккуратно их перебирая. Он что-то шептал ей на ухо, но она не слышала, она слышала только громкое биение его сердца. Наверняка он говорил, что все будет хорошо, но она-то понимала, что это все лишь для того, чтобы успокоить ее. Чтобы вселить уверенность. — Кати, мне нужно будет отлучиться на полчаса, чтобы с командой проверить территорию, хорошо? — проговорил он, усаживая ее к себе на колени. — Я не хочу, чтобы сюда наведались незваные гости. Нетнетнет. Она не хотела, чтобы он уходил. Она не хотела оставаться одна, потому что боялась своих собственных мыслей. Боялась того, что может сойти с гребанного ума, если останется в полном одиночестве. Драгомир не хотела, чтобы он оставлял ее. Не хотела вообще отпускать его куда-то. Боялась. Слишком сильно. Крепче прижалась к нему, словно прося о том, чтобы он не уходил, чтобы остался. Неужели это не может сделать кто-нибудь другой? Тут же так много охраны, так много народа, почему ему нужно уходить прямо сейчас? — Не уходи, — шепнула она едва слышно. — У меня еще остались вопросы. Его губы накрыли ее рот в практически болезненном для нее поцелуе. Сейчас, когда она знала хотя бы малую толику правды, ему было так спокойно, так чертовски правильно держать ее в своих объятиях. Теперь он чувствовал, что он нужен ей. Так чертовски нужен, что ее дрожащие пальчики крепко цепляются за его волосы, а все хрупкое тело прижимается к его груди. Губы в губы. Рот в рот. И этот поцелуй так много значит, что грудь ломит от переизбытка чувств. Не хочется сейчас оставлять ее ни на секунду, даже на одно мгновение, но ему необходимо самостоятельно проверить территорию базы, чтобы быть уверенным, что Горда окончательно ушел, что его девочке больше ничего не угрожает. Губы уже болят от поцелуя, но это такая приятная боль, что мурашки идут по спине, а в штанах становится до чертиков узко. Желание. Снова оно. Неконтролируемое. Жгучее. Хотелось обладать ей полностью, чувствовать, что она принадлежит только ему. Ее губы такие чертовски мягкие, приятные, сводящие его с гребанного ума. Для него не было секретом, что только она может одним своим словом, одним прикосновением снести весь его четко построенный самоконтроль. Заставлять его вести себя необдуманно, совсем не так, как он привык. Подмечать каждую мелочь, думать заранее о каждом сделанном шаге. Все то, чему его обучал отец, летело к чертям, когда она появлялась в поле его зрения. И он ничего не мог с этим поделать. Ее тонкие пальчики начали потихоньку стаскивать с него футболку, и Макаров прекрасно понимал, чего она хочет, но сейчас он не собирался ей это давать, хотя сдерживать себя будет чертовски сложно. Хочешь забыться, да, Ангел? Хочешь перестать думать обо всем этом, выкинуть все это из мыслей на пару часов? Нет. Ты просто обязана это принять сейчас. Должна обдумать все, как следует, сформулировать новые вопросы. Давай, Катина, я слишком хорошо тебя знаю. Ты настолько упряма и своенравна, что не успокоишься, пока не разберешься во всем этом до конца. А она уже села верхом на него, спускаясь поцелуями на шею. Нежно покусывая кожу. Так сладко, так чертовски приятно, что сносило крышу, что не хотелось, чтобы она останавливалась. Ни за что и никогда. Черт, блаженное тепло разливалось до кончиков пальцев. Она невероятна. — Кати, — прошипел он, чувствуя, как она призывно трется о него. Не выдержит. Прямо сейчас опрокинет ее и возьмет прямо на этом чертовом диване, потому что хочет. Нестерпимо хочет почувствовать ее полностью. Перестать беспокоится о ней хотя бы немного, знать, что она вот теплая, нежная совсем рядом, что никакая опасность ей не угрожает. Черт. Как же сложно. Отказать в этом Лине? Другим девушкам? Легко. Даже не задумываясь. Отказать в этом Катине Драгомир сродни смерти. Просто нереально, но сейчас так необходимо. Он прекрасно понимал, что если сделает это сейчас, то потом будет чувствовать, что воспользовался ее положением. Она должна понять. Перехватывает ее руки, закидывая их ей за голову, и валит на диван, прижимая ее своим телом, но не полностью. Удерживает основной вес на локтях, чтобы случайно не раздавить ее, чтобы не причинить ей хоть какой-нибудь вред. Даже неосознанно. — Мне надо идти. Хлопает дверь. С тела пропадают руки, губы. И вмиг становится как-то совсем холодно. По телу бегут предательские мурашки, а губы все еще приятно болят после поцелуев. Она не хотела, чтобы он уходил, потому что боялась оставаться наедине с самой собой надолго. Кати, все не так уж и сложно. Просто сосредоточься на этом. Сделай главный вывод. В тебе есть какой-то странный ген и еще в придачу достался дядя-психопат. Круто. Просто замечательно. А еще она понятия не имеет, где ее мать, которая должна была рассказать ей всю эту замечательную историю самая первая. Почему она лгала? Что в этом мире такого страшного, что все вокруг все время предпочитали держать ее в неведении, думая, что так безопаснее? Неужели собственный дядя желает ей смерти или страданий? Она просто не могла в это поверить. Круто. Только узнала о близких, так они мигом хотят тебя убить, даже ни разу не поговорив. Даже не узнав тебя. Правда, чего она хочет от человека, который собирается захватить мир? — Кати! — дверь снова с грохотом распахнулась, прерывая цепочку ее мыслей. — Я притащила тебе шмотки. Не знаю, будут ли они на тебя, но, по крайней мере, ты не будешь мерзнуть в пижаме. Кати вздрогнула, слегка испугавшись звонкого голоса после тишины, даже Макаров говорил почти шёпотом, словно боялся напугать ее. Она в который раз удивилась, насколько они разные, хотя внешне очень похожи. Мирослава Макарова была самой яркой девушкой, которую она знала. Сама подвижная и неусидчивая. Неужели в ней тоже есть этот ген? Хотя это вполне даже реально вообразить, учитывая, что Мира всегда участвовала в школьных беговых состязаниях, обгоняя даже некоторых мальчиков. Хотя могла обогнать всех. — Спасибо, Мира, — поблагодарила Кати, рассматривая вещи, которые принесла ей Макарова. На диване рядом с ней лежали теперь две пары джинсов, пара футболок и теплый бежевый пуловер, который она видела на Мирославе в школе, а еще, к великому облегчению Драгомир, девушка принесла ей несколько комплектов нижнего белья и кроссовки. Боже, как же она ее любит. Учитывая тот факт, что в ближайшее время ее домой вряд ли пустят, она была невероятна рада, что тут есть Мирослава. Она не одна. И никогда не будет. Комната, в которой ей предстояло жить, ее устраивала, как и вещи, принесенные Мирой. Жизнь уже не так плоха, как кажется? — Сколько сейчас времени? — спросила Кати, стягивая с себя пижаму. Мирослава плюхнулась рядом с ней на диван и закинула ноги на столик. Надо же, зато повадки точно такие же, как у Макарова. Джинсы пришлись ей как раз по размеру, чего не скажешь о кроссовках. У Миры нога была гораздо больше, чем у Кати. Как минимум, на два размера, поэтому пришлось сильно зашнуровать, чтобы кроссовок не болтался. Она вообще потерялась во времени, зная лишь только то, что когда они ехали сюда были поздние сумерки. Почти ночь. Но сейчас она даже и подумать не могла о том, чтобы лечь спать. Черт, даже глаза не закроются от переизбытка информации, о которой необходимо подумать. Да и ей совершенно точно не хотелось оставаться в одиночестве в этой комнате. Зная ее неудержимую фантазию, ей будет постоянно казаться, что кто-то хочет пробраться в ее комнату через плотно закрытое окно. Да вообще как можно уснуть, зная, что там, где-то далеко в темноте, кто-то желает ей смерти? И этот кто-то оказался ее родным дядей. Интересно, а какую роль во всем этом играет Феликс, Глеб? Замешаны ли эти парни во всем этом? Казалось, что вопросы никогда не закончатся. Мозг только и занимался тем делом, что формулировал такие вопросы, на которые хотелось получить вразумительный ответ. — Сейчас начало первого, — проговорила Мирослава, быстро взглянув на наручные часы. — Как ты? Так чертовски искренне. Ее действительно интересовало, волновало, как блондинка себя чувствовала, потому что Макарова всегда была слишком сильно привязана к Катине. Всегда относилась к ней, как к сестре, рассказывая ей всякие нелепости на переменах. И только у младшей Макаровой в кармашке всегда было несколько вкусных карамелек. — Не очень, но я справлюсь, — уверенно произнесла Драгомир, сильно сжав кулаки. — Расскажи мне еще что-нибудь, пожалуйста. Почему-то она была уверена в том, что девушка все ей расскажет, что бы она ни спросила. И это радовало. С ней она чувствовала себя гораздо увереннее, чем с Макаровым, потому что его просто слушать не было сил, постоянно хотелось крепко прижаться к нему, поцеловать. Она просто не была в состоянии сконцентрироваться. С Мирой же можно было поговорить обо всем на свете. — На самом деле, я хотела поговорить с тобой о брате, — неуверенно проговорила Мирослава, внимательно глядя девушке в глаза. — Послушай, я знаю, что-то, что он сделал в прошлом году, это ужасно, но он и не хотел этого делать. Клим сделал это потому, что хотел, чтобы ты его ненавидела, он хотел, чтобы тебя ничего здесь не держало. Потому что когда твоя мама предложила тебе уехать, ты просто обязана была согласится, иначе была бы в постоянной опасности. Клим поцеловал эту шлендру не потому, что хотел сделать тебе больно, а чтобы ты была в безопасности. Поверь мне, он действительно этого не хотел, а когда сделал, он еще несколько дней ни с кем не разговаривал. Черт, Кати, он буквально выпал из реальности после твоего уезда. Брат любит тебя, чтобы он там ни творил и ни говорил. Кати не заметила, как слезы тонкими дорожками начали течь по щекам к концу рассказа Миры. Вот сейчас было действительно больно. Словно кто-то взял и воткнул нож в грудь. Изо рта вырвался лишь хриплый выдох. Просто все медленно начинало рушиться. Все то, что она так тщательно строила в Англии, начинало рушиться. И каждый гребанный кирпич, который падал со стены, приносил нереальную боль. Хотелось просто исчезнуть. Она и подумать не могла о том, что тут все настолько глубоко. Неужели он не хотел изменять ей? Зачем тогда сделал это? Сука, неужели он не мог понять, сколько боли приносит он ей своими действиями. Как можно быть таким чертовым эгоистом? Почему он не рассказал ей это сейчас, когда они сидели вместе? Почему умолчал об этом? Хотелось взять и придушить его за его глупость. Как он вообще до этого додумался? Как можно быть настолько тупым, чтобы заставить нас обоих страдать? Есть хоть малейшее понятие у него о том, сколько говна она пережила за этот чертов год? Сколько проклинала его, сколько плакала? Нет? А он бедный тут страдал, запихивая язык в рот Белецкой. Злость прокрадывалась в каждый уголок ее сознания, выталкивая оттуда страх. Если бы Макаров был бы сейчас здесь, она бы определенно залепила бы ему звонкую пощечину, чтобы осознал, как ей было херово весь прошлый год. Что она существовала, а не жила. Она просто ломалась с каждым днем все сильнее и сильнее. Мама. Она ведь видела, она все видела. Почему ни черта не сказала? Почему, когда она заливала слезами подушку, когда пила, как самый законченный пьяница, она молчала? А ведь могла бы все прекратить, исправить, стоило только сказать. Ведь Кати все равно бы узнала. Рано или поздно. Просто присутствовало стойкое чувство, что все хотели сделать так, чтобы ей только больнее было. Чтобы она страдала. — Мир, давай мы с тобой поговорим о ком-то другом, — проговорила она, вытирая слезы с щек. — А лучше о чем-то другом. Давай расскажи лучше о том, что за хрень сейчас течет по моим венам. Да, это будет менее больно, чем душещипательные разговоры о Макарове.