Школа жизни

POV Антона. Сколько времени прошло? День? Два? Неделя? Или, быть может, месяц? Когда круг замкнулся, оставив вокруг лишь тишину и темноту, которая с каждым днем сгущается все больше. Так не должно быть. Это неправильно! Свет… Мне нужен свет, но его нет. Нет и маленького проблеска или искорки, что давали бы надежду. Нет ничего. Больше нет ничего… Flashback. После звонка Антон приказал водителю тут же разворачиваться и отправляться к областной больнице. Ну, как приказал, проорал так, что испугался даже Эд, не то что водитель, который резко развернул машину, наплевав на двойную сплошную и газанул к нужному зданию. Брюнет сосредоточено смотрел на руки брата, которые дрожали так, словно тот только что пережил конец света. Он вообще сейчас был похож на наркомана, который принял в пять раз больше положенной дозы за день. Всклокоченные волосы, бешено блестящие глаза с неестественно расширенными зрачками, влажные ресницы у уголков глаз, резко вздымающаяся грудь и громкое прерывистое дыхание. Эд серьезно заволновался о состоянии парня, но тот не реагировал совершенно ни на что. Ни на слова, ни на касания. Он был словно в астральной реальности и брюнет понятия не имел, как вытащить его из этого состояния. Когда машина, наконец, вырулила к больнице, блондин очнулся и кулаком стукнул по приопущенному темному стеклу, разделяющему пассажиров и водителя. - Останови! Выпусти меня! – его крик был настолько оглушительным, что Эду пришлось зажмурить один глаз и зажать ухо ладонью, но он довольно быстро опомнился и рванул за парнем в главные двери. Пробежав мимо уже знакомой тетки, возмущенно что-то крикнувшей парням о бахилах, братья за несколько секунд взбежали на третий этаж здания. Блондин несся так, словно за ним гнался сам Владыка преисподни. Он несколько раз спотыкался, путался в своих ногах и падал, но это его не останавливало. Его не останавливали в кровь счесанные ладони, порванные на коленях джинсы, застилающие глаза слезы, из-за которых картинка коридора была слишком уж размытой и мутной. Эд не отставал ни на шаг, хотя на неожиданных поворотах ему приходилось удивленно приостанавливаться, чтобы вновь рвануть за братом. Добежав до нужной палаты, Антон с ноги распахнул дверь так, что та чуть ли не слетела с петель, жалобно скрипнув и ударившись об стену. Глаза блондина расширились еще больше, а из горла вырвался сдавленный не то крик, не то писк. В ушах зашумело, словно разом включили сотню дрелей и с особой жестокостью начали проделывать в стенах все новые дыры. Парень бросился вперед, сдирая с головы женщины белую простыню. Слабая улыбка застыла на ее сухих губах, ресницы не подрагивали на закрытых глазах, кожа неестественно похолодела и потеряла свой нежный цвет, превращая ее тело в безжизненный труп. На большом пальце ноги уже висел небольшой жетон с фамилией, именем и временем смерти. Антон упал на колени перед каталкой, закрыл ладонями лицо и зарыдал в голос. Он выл словно брошенный хозяином пес. Хватаясь пальцами за горло и оттягивая ворот рубашки, отрывая пуговицы. Стало катастрофически не хватать воздуха, а в голове билась лишь одна мысль: «Это сон». Да. Ему не раз снился такой сон. Он просыпался в холодном поту и бежал к матери, которая улыбалась ему и вновь обращалась на «Вы». Рассказывала о своем замечательном сыне с неподдельной грустью в глазах, а он надеялся и ждал. Ждал того момента, когда скажет: «Мама, это я». Старался изо всех сил. Мечтал стать доктором и спасти ее. Спасти единственный луч тепла и надежды в своей жестокой жизни. Издевался и смеялся над людьми, вымещая на них свою злость и горечь на судьбу, которая распорядилась так над его жизнью. Он верил в свои силы и в силу своей мечты. Он верил, пока его надежду не разбило о камни штормом реальности. Пока грубоватый твердый голос в трубке не сообщил: «Мне очень жаль, мы не смогли ее спасти…». Глаза блондина наполнялись вновь и вновь слезами. Он думал, что это сон, но боль в груди была слишком огромной. Она постепенно превращалась в черную дыру, которая высасывала из парня все эмоции и все положительные воспоминания, оставляя после себя лишь пустоту и комок иголок, протыкающий сердце с новой силой при каждом вдохе. Эд же застыл в дверях, боясь пошевелиться, глядя на такого беззащитного сейчас брата растерянными глазами. Он не знал, что ему нужно сделать, как поддержать и успокоить. Парень сомневался, что это сейчас возможно. Его не услышат, не почувствуют, сейчас для Антона существует лишь бездыханный труп посреди этой палаты и его боль, затягивающая остатки души в свою клетку. Блондин поднял дрожащие, влажные от слез руки, и схватился ими за ледяную руку женщины, утыкаясь лбом в раскрытую ладонь. - Мама… - из-за слез голос стал хриплым и почти неслышным, но парень упорно продолжал шептать, всхлипывая с каждым разом все громче и судорожней. – Мама… Слышишь меня? Ты же слышишь меня сейчас? Ты же здесь… Ты еще со мной… Не уходи… Умоляю, не уходи… Мама это я… Слышишь, это я! Это я, твой сын – Антон!! Очнись! Проснись, ты же спишь, да? – блондин тихо засмеялся, тут же прерывая полубезумный смех кашлем. – Это я, мама…мама…ма… - слова потонули в судорожном вздохе и новых слезах. Парень, уже ничего и никого не стесняясь, упал на пол, уперевшись в грязную пыльную поверхность лбом и зарыдав в голос. Вой брошенного щенка эхом раздавался по коридорам больницы, в которой было поразительно тихо. Подрагивающие плечи блондина дрожали от громких рыданий и через несколько безумно долгих секунд их обхватили крепкие мужские руки. Эд сидел на полу, согнувшись над плачущим братом и обнимая его, крепко прижимая к себе. Антон тут же пальцами схватился за рубашку брюнета, словно за спасительную соломинку, которая почему-то тут же сломалась пополам. В голове блондина резко что-то щелкнуло, слезы закончились так же неожиданно, как полились из глаз, а дыхание на удивление почти сразу же стало нормальным. Пальцы разжались, отпуская рубашку парня и падая на пол палаты. - Антон? – Эд попытался заглянуть в глаза брату, тут же вздрагивая. Ему первый раз было страшно. По-настоящему страшно. Совершенно пустой взгляд, покрытый оболочкой ненависти и безразличия. Только по одному этому взгляду было понятно, что душа парня сломалась. Так просто, словно он долго падал в бездну и, наконец, достиг ее дна, разбиваясь на тысячи мелких осколков, которые уже не найти и не собрать воедино. Блондин встал и покачнулся, тут же хватаясь онемевшими пальцами за края тумбочки и мотая головой, словно стараясь проснуться. Но, когда этого не получилось, он вновь выпрямился и молча вышел из палаты, не обращая внимания на тяжелые шаги за своей спиной. Брюнет шел за ним, не сводя пристального взгляда с затылка брата, но тому было глубоко плевать. Он шел напролом, сталкиваясь с людьми плечами и не вслушиваясь в неразборчивую ругань прохожих. Шел на красный свет светофора, смотря прямо перед собой, не замечая громкий клаксонов автомобилей, которые проносились в нескольких сантиметрах от Антона или успевавшие вовремя затормозить. Он не обращался внимания и на Эда, который хватал парня за локоть, останавливая перед очередной дорогой. Блондин лишь покорно останавливался и ждал, когда его отпустят. У какого-то магазина, Антон свернул внутрь, проходя вдоль длинной очереди и упираясь в стеклянный стеллаж с сухариками грязными окровавленными ладонями. Люди в магазине зашумели и начали возмущаться, ровно как и продавщица, но ему как и прежде было похуй. - Водки, - твердым, но хриплым голосом произнес парень, упираясь бездумным взглядом в какую-то смутно знакомую яркую пачку. - Молодой человек, Вам есть восемнадцать? Есть документы, подтверждающие Ваш возраст? - насмешливым и слегка надменным тоном произнесла габаритная дамочка в безвкусной одежде. - Нет и нет. Просто дай водки, - так же повторил блондин. Кассирша нахмурилась и скрестила руки на груди. - Тогда я не имею права продать вам алкоголь, покиньте помещение, - и для верности женщина пару раз махнула в сторону двери, у которой с отрешенным видом стоял Эд. Антон медленно поднял пустые глаза, похожие сейчас на море в грозу. Море, которое готово принять в свои глубины затерявшиеся корабли. Волны которого сбивают своей пеной все, что попадает на своем пути, а затем бездушно тащат на темное дно, которое душит своей жестокостью, и которое до краев наполнено болью. Женщина вздрогнула и протянула блондину бутылку водки. Он молча принял алкоголь и кинул на прилавок деньги, не посмотрев сколько там, да и не похрен разве? В голове осталась только одна мысль, перекрывающая все остальные: «Нажраться в усмерть». Now. Похороны прошли тихо и скромно. На них было только четыре человека: Антон, Ин, Эд и Ольга. Блондин провел около четырех или пяти часов у могилы матери, что-то тихо рассказывая ей и периодически поглаживая пальцами старую фотографию. А потом начались черные дни, наполненные бесчисленным количеством спиртного и сумбурными чувствами, которые сменялись внутри слишком часто. Он мог плакать часами, а затем резко рычать, вскакивать с кровати и крушить все, что попадалось на глаза, а затем гнев и ярость сменял безумный смех, превращающийся в поскуливание. День за днем его затягивало в пустоту черной дыры в груди и никто не мог вытащить его оттуда. Каждый день приходил Ин, присаживаясь на край кровати и молча наблюдая за сменой эмоций в своем парне. Его душу рвало на части, когда он смотрел за метаниями любимого, но, увы, он никак не мог ему помочь. Затем вечером приходила Ольга, беря блондина за руку, и что-то ласково шептала ему, мягко улыбаясь и уговаривая хоть немного поесть, но от еды его воротило, впрочем, как и от водки. Вся его комната настолько пропиталась перегаром и сигаретным дымом, что посетители задерживали дыхание, заходя к нему. Он пил по-черному и никто не мог его остановить. Пил, пока его не выворачивало над унитазом всем содержимым, что он выпил, а затем… А затем он снова пил. Ночью приходил Эд, который с очередным тяжелым вздохом присаживался на пол у кровати брата и, положив затылок на край кровати, смотрел в потолок. Он устал. Безумно устал наблюдать, как Антон себя уничтожает, но тот никого не видел и не слышал. Он потерял все в один короткий миг. Он так думал. И лишь близкие тихо тосковали по нему. Каждый показывал это по-своему: Ин старался быть рядом, кусая губы от бессилия, Ольга тихо плакала, губя женские шаткие нервы, Эд молча сидел у кровати, зажмурив глаза и не позволяя непрошенным слезам пролиться. Но блондин этого не видел. Не хотел видеть. Он спивался так, словно видел в этом смысл своей жизни, ведь теперь его смысл и мечта зарыта на кладбище. Дни превращались в недели, которые закружили парня в своем вальсе из боли и страданий, а он послушно шагал на раз-два-три, погружаясь в беспробудную темноту. Раз – боль. Два – глоток. Три – затяжка. Снова и снова. И ему казалось, что этому нет, конца, когда неожиданно…