Загадки в темноте

Не то чтобы вся жизнь Льюиса резко изменилась, но что-то определённо было не так. И это нельзя было не почувствовать. Он стал замечать мелочи, которых не видел раньше: что на обед, какая фаза луны, сколько лампочек в люстре. Прежде всё это ускользало от Хэмилтона, потому что всё его внимание было сосредоточено на Нико, когда тот был рядом. А рядом он был, как выяснилось, немалое количество времени. Настолько значительное, что теперь отсутствие Росберга было ощутимо. И Льюис не знал, на пользу ему эти нежданные изменения или нет. Он не думал о том, хорошо это или плохо. Он просто понимал: что-то не так. Теперь он не ждал с нетерпением предстоящих тестов. Напротив, ему не хотелось там появляться. Зачем? Чтобы увидеть Нико, нарочно не смотрящего в его сторону? Можно притворяться, что всё равно, только ведь они не первый день знакомы: фальшь заметна за километр. Они не обещали друг другу остаться друзьями. Они и до этого ими не были, так к чему всё это сейчас? Но с днём рождения Льюис Росберга поздравил. Просто так, чтобы тот не думал, что Хэмилтон специально его избегает. С наступлением пятницы — и, соответственно, свободных заездов, — стало ещё хуже. Может быть, время и лечит, но только не в том случае, если твой раздражитель попадается тебе на глаза каждые три часа. Да и какое там время? Десять дней? Царапина, конечно, заживёт, а вот дыра в груди, выжженная двумя годами мучительных отношений, даже затянуться не успеет. Нико будто специально регулярно оказывался поблизости Льюиса. Словно немец пытался то ли усугубить положение Хэмилтона, то ли вынудить того заговорить. Конечно же, Нико делал это вовсе не нарочно: вид Льюиса и у него вызывал дискомфорт в области сердца. Он и не знал раньше, что обыкновенный мешок мышц может ныть настолько сильно, что заставляет забыть и о нормальном сне, и о логике в поступках. Льюису постоянно хотелось зажать Росберга в каком-нибудь тёмном углу и по-хозяйски коснуться его тела. Так, как привык. Так, как казалось правильным и необходимым. Но он вынужден был всё время напоминать себе, что теперь так делать не позволено. Слова «не моё» и «нельзя» стали постоянными спутниками Льюиса, практически лучшими друзьями. И это не могло не раздражать его. А Нико не стал бы возражать против того, чтобы быть зажатым в каком-нибудь тёмном углу. Почувствовать руки Льюиса под своей футболкой и в ответ прижать его к себе так сильно, чтобы у него рёбра затрещали. Чтоб знал, кто тут главный. Но Льюис не изъявлял никакого желания оставаться с Росбергом наедине, так что немец тоже изображал неприступную скалу, которой нет дела ни до чего на свете, особенно до партнёра — и не больше — по команде. Во время гоночного уик-энда контактировать приходилось, но на людях они ограничивались дежурными фразами, необходимыми для того, чтобы в команде вновь не началась паника из-за их непростых взаимоотношений. При этом Нико и Льюис изо всех сил старались не показывать, насколько им больно смотреть друг на друга. А больно было. Только ни один из них ни за что не признался бы в этом ни себе, ни кому-либо ещё. Расставание действительно причиняло обоим не дискомфорт, не неудобства и не неловкость, а самую настоящую терпимую, но весьма ощутимую боль. Дэн не оставлял попыток наладить контакт. В субботу утром, перед началом квалификации, он поинтересовался у Льюиса, как прошёл день рождения Нико. Если бы это был кто угодно другой, Хэмилтон, несомненно, выплюнул бы что-нибудь в духе: «Откуда мне знать?» и ушёл бы по своим делам. Но Дэна обижать не хотелось, поэтому тихо, чтобы никто не услышал случайно, Льюис произнёс: — Мы больше не вместе. Глаза Даниэля округлились. — Что случилось? — с сочувствием спросил он. Как раз вовремя Льюиса окликнул его инженер. Вопрос повис в воздухе. Вопрос, на который Хэмилтон не смог бы дать ответа. Что случилось? Наверное, случилось то, что было неизбежно. Выстроенными отношениями Льюис и Нико не дорожили. Принимали их как данность. Ни один из них ни разу не задумывался о том, что же будет, если они эти ненормальные отношения потеряют. В глаза бросались недостатки: ни смысла, ни будущего, ни постоянства, а кругом ложь, ложь, ложь. Сплошная ложь. Семье, себе, команде, друзьям. Один раз соврал — не остановишься. Поэтому лучше вообще держать рот на замке. Однако дело-то было не в подсчёте плюсов и минусов и принятии верного решения. Они не эссе писали и не закон утверждали, в конце концов. Дело было в том, что по-другому — друг без друга — не получалось, как бы плохо ни было вместе. Но только сейчас это становилось ясным, очевидным как никогда раньше. Вот уж действительно, чтобы начать чем-то дорожить, нужно это что-то потерять. Истина стара как мир, а всё ещё работает. К вечеру пятницы Льюис готов был заговорить с Нико. Сделав глубокий вдох, он собирался уже выдавить из себя три слова: «Ну как ты?», но не успел он открыть рот, мобильник Росберга зазвонил. Достав телефон, тот поднёс его к уху со словами: «Да, любимая» и отошёл. Проводив его взглядом, Льюис решил плюнуть на всю эту затею и понадеялся, что Нико его потуги не видел. Нечего тешить своё самолюбие за счёт Хэмилтона. Нико стал уделять Вивиан гораздо больше времени. Он и до этого нередко ей звонил и писал, но сейчас это напоминало одержимость. Чуть ли не двадцать четыре часа в сутки ему необходимо было чувствовать, что кто-то в нём нуждается. Как всем нормальным людям, любовь и поддержка жены и дочери помогали ему двигаться дальше. Сейчас это было особенно ощутимо. Порой он даже жалел, что не может рассказать Вивиан о Льюисе. Раньше — два с лишним года назад — у Росберга не было от неё секретов. Она всегда была не только его любимой женщиной, но и прекрасным другом, с которым можно поговорить о том, что тревожит. Лишь одну часть своей жизни Нико не мог с ней обсудить, и именно эта часть сейчас терзала его больше всего. Две недели тянулись как вечность. Словно кто-то переместил Льюиса и Нико с Земли на Венеру, где сутки длятся почти в 244 раза больше земных. Попытки избегать друг друга или хотя бы не смотреть в глаза, нарочито вежливые обмены приветствиями и слишком длинные ночи отнимали уйму сил. И Льюис, и Нико осознавали, что так продолжаться не может. Обычно нетрудно понять, когда в отношениях пора ставить точку. Можно запросто отличить ссору от окончательного разрыва, если только обращать внимание на мелочи и мыслить рационально, не драматизируя и не фантазируя. Поначалу Льюису казалось, что это конец. Финиш. Дальше мчаться некуда. Но несколько дней спустя стало ясно: надо что-то делать. Рано или поздно бурлящий котёл эмоций опрокинется, а содержимое его выплеснется, сжигая всё на своём пути. И будет только хуже. Поэтому надо было действовать. Только вот Хэмилтон не представлял, как сделать выбор между гордостью и честностью. Что бы он ни выбрал, он потерял бы слишком много.