Загадки в темноте

— Что ж, пора вернуться к Льюису и спросить об инциденте с Нико Росбергом… «Он меня не так понял». «Он психанул». «Он хотел от меня слишком многого». «Он баран упёртый». Столько прекрасных, а главное, соответствующих истине вариантов ответа пронеслось в голове Льюиса, но сказать пришлось совсем другое. — На последнем круге Нико допустил ошибку в первом повороте, поэтому у меня появилась возможность атаковать… Стоя на подиуме, Льюис думал не о своей победе, приобретённых очках или неодобрительном гуле австрийских болельщиков. Нет. Он был сосредоточен на том, как бы не ляпнуть чего лишнего в интервью. Никогда раньше у него с этим трудностей не возникало, но сегодня так и тянуло перейти на личности. — Вероятно, у него были проблемы с тормозами. Да уж, с тормозами у Нико всегда были проблемы. И у Льюиса тоже. И болиды их здесь ни при чём. — Нико допустил ошибку, и я этим воспользовался. Нет, это Хэмилтон допустил ошибку, сказав, что ненавидит Нико. Теперь он готов был это признать, лишь бы всё стало так же, как раньше. Одна фраза, а последствий не оберёшься. Вопросы о Росберге начинали надоедать Льюису. Интервью, пресс-конференция, куча вопросов, и в каждой фразе «Нико, ошибка, проблемы…» Теперь ещё и с командой придётся разбирать этот инцидент. И вроде бы Льюис понимал, что Нико ничего плохого не сделал и преимущества не получил — напротив, потерял шансы на подиум — но Хэмилтону жутко хотелось винить во всём его. Как в старые добрые времена. Несколько часов спустя Льюис шёл по коридору паддока. Он был доволен тем, как прошла пресс-конференция: говорил он по делу, не вдаваясь в ненужные подробности. Но доволен он был ровно до тех пор, пока не услышал голос Нико. Через несколько секунд из-за угла показался и сам Росберг. Прижав телефон к уху, он что-то быстро говорил по-немецки. Льюис ни слова не понял, но, судя по выражению лица и интонации Нико, тот снова говорил с женой. Хэмилтон вдруг почувствовал злость, настолько сильную, что весь окружающий мир растворился в ней. Остался лишь голос Росберга, беззаботно болтающего о чём-то с Вивиан, не подозревающего о том, что больше всего на свете в то мгновение Льюису хотелось впечатать его в стену и выбить мобильник из его руки. И в этот раз Хэмилтон сдерживаться не стал. Он привык брать то, что принадлежит ему, и делиться ни с кем не собирался. — Да сколько можно… — прорычал Льюис, встречаясь взглядом с Нико. А в следующую секунду он схватил немца за футболку и рывком притянул его к себе. Придвинувшись вплотную, Льюис впился в губы Росберга поцелуем, в котором была вся та злость, ненависть, ревность, что чувствовал Хэмилтон. Он хотел укусить Нико за губу. Почувствовать вкус крови немца. Опускаясь ниже, оставлять на шее багровые засосы. Оттягивать зубами нежную кожу. За то, что вытрепал столько нервов. За то, что ему и без Льюиса прекрасно живётся. За то, что не только Хэмилтон может называть его своим. — Нико? — послышался на том конце провода встревоженный голос Вивиан. Неудивительно, что она начала волноваться, когда муж резко замолчал. Не отстраняясь, не давая Росбергу вдохнуть или возразить, Хэмилтон придавил его своим телом к стене, прижимаясь так сильно, что немцу стало больно. Телефон выпал из руки Нико, ударившись о пол. Льюису очень хотелось, чтобы тот разбился вдребезги. Очевидно, этого не случилось: вскоре мобильный зазвонил. Наверное, Вивиан подумала, что звонок прервался из-за плохой связи. Поначалу Росберг пытался отстраниться, но вскоре у него не осталось сил сопротивляться. Он отвечал на поцелуи Льюиса со всей страстью, что скопилась в нём за эти дни, с тем желанием, что не давало мыслить ясно. Его руки скользили по телу Хэмилтона, Нико старался коснуться каждого сантиметра его кожи, рвано выдыхая в губы Льюису. Когда кислород закончился совсем, Росберг всё же оттолкнул Хэмилтона. Тяжело дыша, немец поднял телефон и перезвонил жене. Льюис в это время подошёл к нему сзади и обнял, настойчиво проведя руками по груди и прессу. Как только Вивиан взяла трубку, губы Хэмилтона коснулись шеи Нико. Проигнорировав тяжесть внизу живота, Росберг сглотнул и произнёс несколько слов на немецком. Льюис посасывал нежную кожу Нико, поглаживая его бёдра. Когда он положил телефон в карман и обратил внимание на то, что делает Хэмилтон, было уже поздно: на шее немца красовался здоровенный засос. Желая отомстить, Росберг резко развернулся в руках Льюиса и прижался губами к его шее. Хэмилтон среагировал быстрее: потянув Нико за волосы, он не позволил ему оставить след. Да и отомстить в полной мере у Росберга не получилось бы: на тёмной коже Льюиса отметины не были бы так заметны, как на бледной шее немца. Нико всё же пытался отплатить Хэмилтону той же монетой, щипая его за плечи. Тот только дергался и ухмылялся, касаясь губами губ Росберга и заглядывая тому в глаза. Из коридора нужно было уходить — это понимали оба, но далеко уйти не получилось бы: слишком бурно их тела реагировали на прикосновения рук, по которым так сильно скучали. И было уже всё равно, где и как. Лишь бы скорее снять напряжение, достигшее пика, и насладиться наконец беспредельной близостью друг друга. Несколькими минутами позже, прижимаясь спиной к стене оказавшегося буквально в двух шагах туалета, Нико чувствовал Льюиса внутри себя и понимал, как не хватало ему этого ощущения. Захлёбываясь воздухом при каждом движении Хэмилтона, Росберг смог выдохнуть несколько слов: — И почему же… ты снова… со мной? На что Льюис, усмехнувшись, также выдохнул, толкаясь вперёд: — Наверное, я… без тебя… не могу. Это было не признанием в любви, а чем-то намного бОльшим, искренним и необходимым, но не таким избитым и обязывающим, как «Я тебя люблю». Просто констатация факта. И не поспоришь, и ответа не требуется. *** А позже вечером они неслись по улицам Австрии во взятом напрокат автомобиле, глядя то на пролетающие мимо огни, то в горящие не менее ярко глаза друг друга. Глупо было покидать паддок сейчас, но внутри у Льюиса всё ликовало, и он мог поклясться, что Нико чувствует то же самое. Всё будто вернулось на свои места и стало так, как и должно быть. Но в это ещё не верилось, хотелось подтверждения, хотелось свободы, скорости и того самого напряжения, которое пронизывало воздух всякий раз, когда они оставались наедине. You take me down Spin me around You got me running all the lights Don't make a sound Talk to me now Let me inside your mind — Хорошая песня, — заметил Росберг, прибавляя звук. — Текст классный, — Льюису пришлось перекрикивать музыку. — Или ты по-английски не понимаешь? I don't know what you're thinking sugar But I just got that feeling sugar I can hear the sirens burning Red lights turning I can't turn back now So hold on tight — Шутник, — фыркнул Нико, следя за дорогой. Так хотелось плюнуть на всё и поцеловать Льюиса прямо сейчас, когда в его глазах отражались сотни огней. И казалось, что Хэмилтон — что бы тот ни говорил — никак не может его ненавидеть, потому что в это мгновение всё было так чертовски хорошо. I don't know where the lights are taking us But something in the night is dangerous And nothing's holding back the two of us Baby this is getting serious — У тебя засос на шее, — объявил Льюис так, словно сам он к этому был непричастен. Можно подумать, Нико не заметил. Он в зеркало-то на себя посмотреть не решался. Росберг понятия не имел, как он будет прятать немалых размеров отметину, да ещё на самом видном месте — Хэмилтон как будто специально целился. — А за это я тебе ещё отомщу, — мрачно пообещал Нико, хоть и был уверен в том, что Хэмилтон его не услышит. Почему-то он не злился на Льюиса, хотя имел полное право. Наверное, всё становилось действительно серьёзным, раз уж Росберг позволял ему вытворять такое со своей шеей. Show me your soul I gotta know Bet that youʼre beautiful inside Toes on the glass Car moving fast Come take the wheel and drive — Силёнок не хватит, — Льюис каким-то чудом услышал угрозу и демонстративно потянулся к Нико, как будто снова собирался атаковать его шею. Тот инстинктивно прижал ухо к плечу, не позволяя Хэмилтону сделать это снова. Он определённо умел выбирать нужный момент — то во время разговора Нико с женой, то посреди дороги, когда Росберг пытался смотреть вперёд, а не на Льюиса. Всё становилось не только серьёзно, но и порой довольно опасно. Itʼs dangerous, so dangerous I wanna do it again Come on baby Itʼs dangerous, so dangerous I wanna do it again Itʼs dangerous, so dangerous I wanna do it again О ссоре они не заговаривали. Вряд ли такое примирение можно было назвать полноценным решением проблемы — скорее, кратковременной передышкой. Но так не хотелось портить момент. И о том, что же со всем этим делать, они подумают завтра. Или послезавтра. Или через неделю. А пока у них было своё собственное «до неба, до звёзд, до конца вселенной», и другого не требовалось. I donʼt know where the lights are taking us But something in the night is dangerous And nothingʼs holding back the two of us Baby this is getting serious Oh oh oh Dangerous Oh oh oh Dangerous