Загадки в темноте

— Красивое фото, — заметил Льюис, показывая Нико снимок, которым Росберг пару дней назад поделился в Инстаграме. Немец вытянул шею, чтобы увидеть экран смартфона Хэмилтона. Впрочем, в этом не было необходимости: тон Льюиса не оставлял сомнений в том, какое именно фото он считает красивым. Ну конечно. Фотография, которую Росберг выложил в честь годовщины свадьбы — море, песок, прекрасная Вивиан в белом платье, улыбающийся Нико. Оба так и светятся от счастья, аж глаза режет. Увидев медленно появляющееся на лице Росберга выражение, которое не особо понравилось Хэмилтону — что-то вроде смеси восторга от воспоминаний и благодарности — Льюис продолжил: — Только вот жених так себе. Нико ухмыльнулся. Этого как раз можно было ожидать. — Завидуешь, потому что у тебя так не было? — поинтересовался он, прищурившись. — Или потому что у нас с тобой так не будет? — Конечно, не будет. Потому что если бы у нас с тобой так было, платье надел бы ты. Принцесса. Льюис не хотел грубить. Просто в моменты, когда он видел, как счастлив Нико рядом с Вивиан, Хэмилтону невыносимо, до скрежета зубов и сжатых кулаков, хотелось прокричать на весь свет, что и вчера, и два года назад, и за день до свадьбы спал Росберг с ним. И счастлив был при этом не меньше.

***

Из-за разделявших Дэна и Саймона девяти лет их привычки, моральные устои, интересы были совершенно разными. Общим было только стремление приносить очки команде, но и этого оказалось достаточно для того, чтобы сблизиться. Да ещё как сблизиться. Плечом к плечу, бок о бок, тело к телу, так, чтобы знать наперёд, что собирается сделать другой, и заканчивать фразы друг за другом. И было уже не важно, что Риккьярдо всего двадцать шесть, а Саймон скоро разменяет четвертый десяток. И как-то сами собой находились темы для разговора и шуток. И всё дело, неверное, было в том, как Ренни смотрел на Даниэля: так, будто тот — вся его вселенная. Как никто другой никогда не смотрел. Оба ни черта не знали ни о тонкостях настолько близких отношений между двумя мужчинами, ни о конспирации: раньше им нечего было скрывать. Дэн всегда рад был поделиться подробностями своей жизни и рассказывал всё как есть, если его спрашивали, а жизнью Саймона никто особо не интересовался. Но теперь у них была общая тайна, над которой нужно было размышлять, совсем как над стратегией гонки. Точно также придумывать тактику и ни в коем случае не допускать ошибок. Но без ошибок, конечно же, не обходилось. В ту ночь, когда Льюис и Нико застали их в коридоре, у Ренни и Риккьярдо просто отказали тормоза — не в прямом смысле, конечно. Они жутко соскучились друг по другу. Казалось, оба умрут, если подождут ещё хотя бы секунду. Кто же знал, что Хэмилтону вздумается прогуляться по отелю среди ночи? Но Дэн даже рад был узнать, что между Нико и Льюисом тоже есть что-то, выходящее за рамки отношений партнёров по команде. Мысль о ненормальности происходящего с ним самим теперь реже посещала Риккьярдо. Ему хотелось узнать побольше об отношениях Росберга и Хэмилтона. Дэн всегда легко заводил новых друзей — проще простого, позвать людей куда-нибудь, пообщаться, узнать побольше друг о друге. Обычно никто не отказывал. Но с Льюисом и Нико всё было не так, как он себе представлял — те будто продумывали заранее ответы, придерживались каких-то правил, чтобы не сказать лишнего. Даниэль думал, что общий секрет должен сблизить их четверых, но на деле же всё оказалось по-другому: Хэмилтон и Росберг явно не привыкли много болтать, особенно о личном. Ещё одну ошибку Дэн и Саймон допустили в Великобритании. Выдалось несколько свободных часов, и они решили прокатиться в Сильверстоун — деревню, расположенную недалеко от автодрома. Там они гуляли, любуясь аккуратными домиками и многочисленными цветами в море ярко-зелёной травы и наслаждаясь отсутствием пристального внимания со стороны прохожих. Да и этих самых прохожих там было совсем мало: фанаты Формулы 1 ещё не приехали, а само население Сильверстоуна составляло не больше двух тысяч человек — для деревни это, конечно, порядочно, но всё равно не сравнить с теми толпами, что обычно сновали по улицам больших городов. В одном из местных магазинчиков Дэн купил мороженое, на что Саймон сказал, что ему и без этого холодно — действительно, погода теплом не баловала. Однако пару минут спустя, когда они шли по узкой дорожке и Даниэль что-то рассказывал, Ренни, не удержавшись, откусил немного его пломбира. Риккьярдо притворно возмутился и, свободной рукой обхватив Саймона за талию, притянул его к себе и поцеловал, слизывая подтаявшее мороженое с его языка. От нахлынувших чувств оба позабыли и о том, что они находятся на улице, и о том, что мороженое Дэна вот-вот начнет капать из рожка на его ботинки. В тот момент они были просто магнитами, которые безудержно притягивались. Говорят, души встречаются на губах влюблённых. Если это так, то во время того поцелуя души Даниэля и Саймона не просто встретились, а ещё и успели как следует познакомиться. Вскоре затуманенный рассудок прояснился, они отстранились друг от друга и одновременно неловко улыбнулись. Мысль о том, что кто-то мог их увидеть и пугала, и смешила их. Хотя больше смешила. Не хотелось думать о том, что будет, если правда всплывёт наружу. В тот момент это казалось чем-то странным, невероятным. Кому какое дело до того, как они проводят свободное время? Кого волнует то, кому и зачем они изменяют? Какая разница, правильно это или нет? Неужели это так важно? Важнее то, что в эти самые минуты они были счастливы. Что через год, два или десять они — вместе или по отдельности — будут улыбаться, вспоминая это самое мгновение. И не понятно, как сначала Риккьярдо и Ренни могли противиться этому чувству. Саймон сдерживался изо всех сил, считая, что не стоит пара-тройка поцелуев тысяч убитых нервных клеток и десятка бессонных ночей. А вскоре оказалось, что вообще-то очень даже стоит, если это поцелуи с Дэном. Что и за одно прикосновение к его губам и взрывающиеся салютом искорки в его глазах можно отдать полжизни, а то и всю жизнь пустить под откос, наплевав на здравомыслие, семью и покой. Чем Ренни, собственно говоря, и занимался уже несколько месяцев.

***

Дэн лежал на груди спящего Саймона, слушая его глубокое ровное дыхание и разглядывая замысловатый рисунок на светлых обоях в номере отеля. В комнате было темно: по ощущениям, было около часа ночи, хотя Даниэль не знал, как долго он не спал, размышляя о прошедшем дне. Вылазка в деревню прошла просто прекрасно. Несколько часов, проведённых наедине с Саймоном, были лучшими за последние несколько дней. Когда стало смеркаться и настало время отправляться назад в отель, Дэн готов был многое отдать за то, чтобы побыть в Сильверстоуне ещё хоть десять минуточек. А сейчас, когда Ренни уснул, запоздало пришли опасения и тревога из-за того, что они снова вели себя безрассудно, как по уши влюблённые подростки. Обычно Даниэлю становилось легче, когда он делился с кем-то своими мыслями. Порой ему казалось, что он просто взорвётся, если тут же не перескажет кому-нибудь события прошедшего дня или какой-либо забавный случай, поэтому никто уже не удивлялся поздним звонкам или сообщениям от Дэна. И сейчас была именно такая ситуация, так что перед Риккьярдо вставал вопрос, стоит ли разбудить Саймона и поговорить с ним. С одной стороны, ему очень хотелось это сделать: может быть, Ренни посоветует что-нибудь. Он же старше, мудрее, опытнее. Вдвоем думать легче. С другой стороны, не хотелось прерывать его сон и вываливать на Саймона свои проблемы. У него своих хоть отбавляй, пусть он и пытался всегда казаться весёлым и беззаботным. Несколько раз австралиец принимал окончательное решение, собирался было разбудить инженера, но затем передумывал и решал подождать до утра. Вдруг Саймону снится море? Или складывающиеся в восхитительные картины облака? Кому понравится быть оторванным от созерцания таких чудесных снов? В задумчивости Риккьярдо водил вокруг соска Ренни указательным пальцем, так ничего и не решив. Вдруг Саймон шевельнулся, вытащил руку из-под одеяла и сжал ею пальцы Дэна на своей груди. Как будто почувствовал, что ему срочно нужен собеседник. Ренни открыл глаза, блестящие в темноте, его взгляд встретился со взглядом Даниэля. Тот, подняв голову с груди инженера, позволил себе забыться на несколько мгновений, вглядываясь в темноту глаз Саймона, а затем произнёс: — Сай, мне нужно с тобой поговорить. Ренни сонно улыбнулся: — Надеюсь, ты собираешься сказать, что ты меня обожаешь, и не просто сказать, а… — Это само собой, — не дослушав, засмеялся Дэн. — Но сказать я хотел другое. Знаешь, мне страшно. Вдруг нас видели сегодня? — Ну и что? — пожал плечами Саймон. — Вдруг все узнают? Журналисты, семья, команда… Что они на это скажут? Что нам тогда делать? Нас выгонят из Формулы, из дома, из страны, нам придётся уехать в какую-нибудь бедную деревню, стать отшельниками и жить там, выпрашивая гроши на паперти, ночевать в канаве и есть насекомых… Перечислив безрадостные перспективы, Даниэль покачал головой и посмотрел на Ренни в ожидании ответа. Саймон молча глядел на него, улыбаясь точно так же, как и до этого. Через несколько секунд Дэн нарушил молчание: — И что ты скажешь на это? Улыбка Саймона стала ещё шире: — Забей. — Что ты сказал? — Даниэль подумал, что ослышался. Как-то странно было слышать это слово от Ренни, который всегда предпочитал решать проблемы, а не бежать от них. — Я сказал «забей», — медленно повторил Саймон. — Не думай об этом и продолжай жить дальше. — Но как же… я… ты… — Дэн начал дышать быстрее. Теперь он был в ещё большем замешательстве. — Если кто-то что-то увидел, услышал или придумал, то это их проблемы. Не твои, — вкрадчиво пояснил Саймон. — Ты имеешь право поступать так, как тебе хочется. Быть таким, какой ты есть. Просто продолжай наслаждаться жизнью. И всё у нас будет хорошо. — Да. Ты прав, — Риккьярдо кивнул и снова положил голову на грудь Ренни. — Наслаждаться жизнью. И всё будет хорошо. Даниэль уже проваливался в сон, когда почувствовал, как Саймон провёл рукой по его волосам, шепча: — Ты и так стал реже улыбаться, солнце. Конечно, нельзя было так просто взять и на всё забить. Но и от мрачных мыслей не было никакого толку. Так зачем тогда страдать и накручивать себя, если можно просто жить?

***

Хотел бы Льюис целиком и полностью сфокусироваться на трассе в Венгрии. Но в эти выходные с концентрацией у него было туго. Намного легче было фокусироваться на Нико, который вроде как и был здесь, рядом, только руку протяни, а вроде как и чёрт его знает. Вроде как и отвечал вовремя и по делу, и в глаза смотреть не боялся, и выгибался под умелыми пальцами чуть ли не до хруста позвоночника. Но всё равно то ли сломалось что-то между ними, разрушился какой-то мостик, соединявший их раньше, то ли Льюис от нечего делать себя накручивал. Наверное, это и называется постконфликтным синдромом, если только закрыть глаза на то, что эти двое по жизни находились в состоянии конфликта. Правильнее всего было бы обсудить сложившуюся ситуацию, выслушать друг друга и найти наиболее приемлемый выход из положения. Однако и Нико, и Льюис не привыкли идти на компромисс, поэтому предпочитали соперничество. Как бы сильно ни желало руководство ввести командную тактику и заставить своих пилотов жить дружно, никому не под силу было залезть в их головы и отключить условный рефлекс нападения на партнёра по команде. Разве можно так просто взять и избавиться от того, что закладывалось и развивалось годами? А ещё Льюис думал о браке. В конце концов, ему было уже за тридцать. У большинства его коллег уже были и жены, и дети. У Льюиса были бульдоги и Нико. А время на месте не стояло. Но Хэмилтон не был готов связать свою судьбу с другим человеком. Он пытался сделать это с Николь, но годы шли, давно пора было делать предложение, строить семью, заводить детей. Не получилось. Шанс упущен, ничего уже не вернуть, да и пытаться не особо хотелось. Слишком долго тянулся роман, который так и не заставил его остепениться и по-другому взглянуть на мир. Можно было, конечно, винить Росберга в том, что он извратил все представления Льюиса об отношениях, о том, что правильно, а что нет, но только ведь не один Нико этим занимался. Очевидно, эти самые представления Хэмилтона всегда были такими, а немец лишь научил его не бояться их. Так что же получается, ему ещё и поблагодарить надо Нико? И всё же, как сильно он мог бы любить, если бы не боялся стать зависимым. Вообще, Льюис прекрасно знал, что любить он умеет. Просто это сложно. Подстраиваться под кого-то, зависеть не только от себя, надеяться на то, что тебе ответят взаимностью. Решать проблемы. Договариваться. Ругаться и мириться, но всегда возвращаться друг к другу. За долгие годы с Николь Хэмилтон понял, что умение сохранить любовь — это тоже искусство, требующее немало времени и сил. Он просто не был готов жертвовать, а значит, не имел права просить что-то взамен. Было нужно — он брал. Хотелось — отдавал. И гордость цела, и эндорфинов хватает. Интересно, а если бы, чисто теоретически, у них с Нико могло бы быть общее светлое будущее и совместная старость у камина в креслах-качалках, то стал бы Льюис стараться выстроить крепкие отношения? Скорее всего, нет. По крайней мере, не сейчас. Ему нравилось касаться, обнимать, целовать, трахать Росберга, но вот любить… Сложно это. И любить сложно, и думать об этом непросто. Поэтому Льюис надел шлем и попытался сосредоточить внимание на температуре асфальта, вероятности дождя и типах шин. А из головы всё равно не выходило одно. Никуда не девалось. Как сильно он мог бы…