Загадки в темноте

Вскоре Льюису надоело любоваться на такого задумчиво-отстранённого Нико. Почему он не мог просто взять и сказать, что его тревожит? Да, возможно, Хэмилтон посмеялся бы. Скорее всего, довольно жестоко пошутил бы. Но давно уже пора к этому привыкнуть — у Льюиса такой стиль общения. Зато с помощью более-менее конструктивного диалога можно уладить любую проблему. По крайней мере, попытаться. Но Росберг молчал. Так что ранним утром в пятницу Льюис решил, взвесив все «за» и «против», стать инициатором разговора. Побеседовать по-взрослому. Как два умных, воспитанных человека. Одним прекрасным утром, после крайне беспокойной, но полной удовольствия ночи, едва закончив завтракать в номере отеля, Льюис прямо спросил Нико: — Что-то не так? — Что ты имеешь в виду? — ожидаемо. В светло-серых глазах Росберга плескалось непонимание. — Да у тебя постоянно выражение лица как у великого мыслителя, — выпалил Хэмилтон. — Как будто ты глобальные проблемы пытаешься разрешить. — Знаешь, людям иногда бывает нужно и головой подумать. — Хочешь сказать, ты думал головой, когда вчера просил трахнуть тебя четырьмя пальцами? — фраза совершенно случайно сорвалась с языка Льюиса. Он вовсе не хотел упоминать секс в серьёзном разговоре. Нико сглотнул. Как резко Льюис сменил тему. Да ещё и говорил низко, вкрадчиво, делая паузы между словами. Таким голосом, от которого у Росберга мгновенно отключалась голова и включалась совсем другая часть тела. — То место, которым я думал, как раз было у тебя во рту, — проигнорировав побежавшие по спине мурашки, в тон Льюису ответил Нико. — Не говори, что тебе не понравилось, — ухмыльнулся Хэмилтон, встав со стула. Он в считанные секунды оказался совсем рядом с Нико. Не успел немец моргнуть, Льюис поднял его на ноги, схватив поперёк талии, и резко поцеловал. Его язык скользил между открытых губ Нико, в то время как пальцы грубо, настойчиво тёрли соски немца через майку. Росберг подался вперёд, отвечая на поцелуй, обводя языком контур рта Хэмилтона, поочередно засасывая то нижнюю, то верхнюю губу. Его руки скользили по спине Льюиса, пальцы цеплялись за лопатки, будто он пытался порвать тонкую ткань футболки. Схватив её, Нико потянул вверх, освобождая Хэмилтона от одежды. Тот тоже торопливо стянул надетую десять минут назад майку с Росберга. Рука Хэмилтона переместилась ниже, вдоль живота Нико, легла на его твёрдый член. Росберг зажмурился и прерывисто выдохнул в рот Льюису, когда Хэмилтон стал ласкать его через штаны. Рваные выдохи превратились в неконтролируемые стоны, когда Росберг почувствовал, как пальцы Льюиса обхватывают его член. Нико теснее прижался к Хэмилтону, тоже запуская руку тому в штаны, касаясь возбуждённой плоти. Второй рукой немец поглаживал и сжимал ягодицы Льюиса. Хэмилтон выгнулся навстречу немцу, отпустив член Нико, его пальцы скользнули дальше, к входу в тело Росберга. Нико пришлось шире расставить ноги, которые и до этого держали его с трудом. Каждое движение влажных от его собственной смазки пальцев Льюиса отдавалось вспышкой удовольствия, пробегавшего по всему телу немца, словно электрический разряд. Когда Нико почувствовал в себе сразу два пальца Хэмилтона, колени подвели его окончательно. Льюис, ощутив, как Росберг отчаянно цепляется за его шею, развернулся и усадил того на стол. Впившись в его губы долгим настойчивым поцелуем, Хэмилтон начал двигать пальцами, растягивая Нико, свободной рукой снимая с него штаны вместе с трусами. Он сам с трудом стоял на ногах из-за дикого возбуждения вкупе с эйфорией от движений умелых рук немца. Смешиваясь, всё это плавно перетекало в сумасшествие, и язык Росберга, скользящий вверх-вниз по шее Льюиса, только усугублял ситуацию. Нико, ощущая, как Хэмилтон готовит его уже тремя пальцами, между стонами выдавил: — Льюис… Хочу… Тот ещё энергичнее стал двигать рукой и с удовольствием почувствовал, как Росберг сам насаживается на его пальцы, впиваясь губами в шею Льюиса. — Трахнуть тебя? — прошептал он в ухо Нико, касаясь кожи немца языком. — Быстрее… — низко выдохнул Росберг. Вытащив руку из штанов Хэмилтона, он оторвался от его шеи и обхватил ногами его талию. Льюис рывком снял с себя штаны и трусы и подошёл ближе к Нико, касаясь членом его бедра. Оба на секунду задержали дыхание, справляясь с лавиной ощущений. Хэмилтон положил руки на плечи Росберга, подходя вплотную. Он поцеловал немца, прикусив его нижнюю губу, перед тем как отстраниться, отчего Нико застонал, уткнувшись в грудь Льюиса. Не теряя больше времени, Хэмилтон резко вошел в немца. Тот вцепился в спину Льюиса, царапая кожу и прижимая его ближе к себе. Выдохнув, он начал двигаться. С каждым толчком Нико всё крепче обхватывал его руками и ногами и стонал громче и громче, так что Хэмилтону пришлось накрыть его губы своими, чтобы не напугать постояльцев отеля, обладающих острым слухом. Ему тоже было тяжело дышать, хотелось кричать от удовольствия, стонать как в какой-нибудь банальной порнухе и двигаться быстрее, сильнее, так, чтобы немцу окончательно снесло крышу. Обхватив член Нико, Хэмилтон несколько раз провел по всей длине, большим пальцем поглаживая головку. Росберг, казалось, уже не мог стонать, лишь быстро-быстро дышал, время от времени касаясь губами рта и подбородка Льюиса. Наконец, Хэмилтон почувствовал на своей руке сперму немца, и вскоре сам он тоже с низким стоном кончил, не выходя из Нико. Льюис опёрся руками о стол по обе стороны от Росберга, приходя в себя. Нико уткнулся лицом в его грудь, пытаясь отдышаться. Влажные от пота волосы немца щекотали шею Хэмилтона. В каком-то странном, непонятно откуда взявшемся порыве абсолютно не свойственной ему нежности Льюис поцеловал Росберга в макушку. Вот и поговорили, так сказать. По-взрослому. Детям до 18 смотреть не разрешается.

***

Вечером того же дня Льюис предпринял ещё одну попытку побеседовать с немцем. Как только они зашли в комнату Хэмилтона, он, садясь на диван, твёрдо произнёс: — Надо поговорить. — Я устал, — равнодушно бросил Нико, раздеваясь. — Сказал бы ты так хоть раз, когда мы трахаемся, — снова не выдержал Льюис. И опять захотел врезать самому себе. Почему-то он уже догадывался, чем всё закончится. — Можно подумать, ты бы остановился, — фыркнул Нико, стягивая штаны. — Можно подумать, ты оставил бы в покое мой член, не кончив, — передразнил его Льюис. — Хочешь проверить? — не успел Льюис опомниться, Нико оседлал колени Хэмилтона и провёл рукой вдоль его ширинки. Зашипев, Льюис схватил Росберга за волосы на затылке и потянул назад, так, чтобы тот запрокинул голову, открывая Хэмилтону доступ к чувствительной коже на шее. В тот день поговорить тоже не вышло. После этого на серьёзный разговор Льюис решил забить. К чему эти беседы, когда прямо перед ним Нико, такой красивый и горячий, за два года изучивший Хэмилтона вдоль и поперёк и, тем не менее, каждый раз открывающий новое. Который стонет так, что у Льюиса сами собой глаза закатываются, который ласкает так, что от одних губ и языка можно кончить. И пусть днём с ним нелегко, зато ночью он отдается весь, без остатка, как будто завтрашний день не наступит. А это тоже немало.

***

В тот уикенд в Будапеште Нико и Льюис, казалось, окончательно слетели с катушек. То ли на них так действовала энергетика Дэна и Саймона, ворковавших подобно голубкам, то ли оба просто-напросто поняли, как легко могут потерять друг друга, и пытались взять всё до конца, сжечь дотла, испить до дна, пока не стало слишком поздно. Словно вернулись к самому началу, в те сумасшедшие май—июнь 2014. В каждой фразе друг друга они находили сексуальный подтекст, независимо от того, был он там или нет. Возбуждались мгновенно, совсем как в юности. Целовали, облизывали, кусали, гладили, щипали друг друга на диване, кровати, в ванной, на столе, на стуле, у стены… Пытались считать, сколько раз кончили, сбивались, начинали сначала. Тем не менее, усталости ни один из них не чувствовал. Напротив, энергия переполняла обоих, особенно когда за окном становилось темно. Пяти-шести часов сна оказывалось достаточно для того, чтобы полностью восстановиться и с новой силой захотеть друг друга. В первые два дня. С самого пробуждения в субботу Нико чувствовал себя невыспавшимся. Он пытался скрыть это — как-то обидно было признаваться в том, что он устал, в то время как уже поднявшийся Хэмилтон жизнерадостно искал в комнате невесть куда полетевшую вчера футболку. Однако внешний вид Нико был ничуть не лучше его самочувствия — синяки под глазами пандам на зависть. Увидев, что Росберг не спешит подниматься с кровати, Льюис поинтересовался: — Спишь, неженка? Вздохнув, Нико молча выбрался из постели и поплёлся в ванную. — Всё в порядке? — спросил Хэмилтон, увидев вблизи недовольное лицо немца. Кивнув, Росберг прошёл мимо него. — Составить тебе компанию? — проводив его взглядом, предложил Льюис. Не самая лучшая идея, но ни для кого не секрет, с чего начинается идеальное утро. А времени до квалификации у них было предостаточно. — Побереги силы, — откликнулся Нико из ванной. — Чтобы надрать тебе задницу, — парировал Хэмилтон. Росберг не ответил, но почему-то Льюис был уверен в том, что немец его слышал и, более того, самодовольно ухмылялся.

***

После душа Нико почувствовал себя лучше, однако в то утро ещё человек пять из команды поинтересовались, всё ли у него хорошо. Поначалу он пытался быть дружелюбным, улыбался, спрашивал в ответ, но через некоторое время ему это осточертело. Под горячую руку попал инженер немца: подойдя к Росбергу, он с загадочным выражением на лице произнёс: — Нико… — Я чувствую себя превосходно, — отрезал Росберг, не дослушав. Загадочное выражение лица превратилось в удивлённое. — Я за тебя рад, просто хотел сказать кое-что по поводу резины… Льюис потерял их из вида. Вот и отлично. Самое время перестать думать о низменных потребностях и приступить к делу.

***

На самом деле, ничего особенного в этот уикенд с Нико не происходило. Поэтому на многочисленные вопросы Льюиса он без зазрения совести отвечал, что всё в порядке. Так и было. Просто Росберг по-настоящему устал разрываться между любящей, заботливой Вивиан и Хэмилтоном, от которого сносило крышу. В последнее время даже сильнее, чем обычно. А ведь он действительно думал тогда, две недели назад, что с Льюисом всё кончено. Считал, что заживёт нормальной жизнью. Покончит с этой борьбой вне трассы, станет примерным семьянином. Не вышло. И кто его знает, выйдет ли когда-нибудь. Нико не понимал, почему так получалось. Во время гонки он мог противостоять партнёру по команде хоть все семьдесят кругов подряд. Но как только гонка заканчивалась… Стоило Льюису поманить его пальцем, и Росберг мчался к нему, не думая о последствиях, но при этом пытаясь не показывать, насколько от него зависим. Так было уже два с лишним года и, наверное, стоило смириться с тем фактом, что так будет всегда. Нико мог бороться на мокрой, влажной или сухой трассе, на новой, использованной или окончательно стёртой резине, мог обгонять слип-стримом и по внешней, за счёт мастерства, опыта или прижимной силы. Это запросто. Только вот с желанием Нико бороться не мог. Он хотел Льюиса, и точка. Хотел касаться его губ, целовать его кубики, чувствовать его в себе. И будь Росберг хоть сто раз сильным и смелым, перед Льюисом он не мог устоять. Хэмилтон стал для него своего рода константой, вокруг которой вертелись все переменные его жизни. Время не стояло на месте. Всё менялось. А Льюис постоянно был рядом. И как его ни отталкивай, он возвращался. Будто они были парой невероятно сильных магнитов, которые притягивают друг друга вне зависимости от расстояний и препятствий. И снова невольно закрадывалась мысль, что так будет всегда.