Загадки в темноте

Льюис мог сколько угодно внушать себе, что позвонил Нико только из-за того, что узнал о благотворительном матче, в котором команда пилотов Формулы-1 должна была сразиться с командой других спортсменов. На самом же деле, он элементарно соскучился по голосу немца, хотя виделись они всего два дня назад. Главное, что вовремя нашёлся предлог позвонить. Сам матч Льюиса не особо волновал, но Хэмилтон не мог не попробовать извлечь выгоду из такого положения вещей. После недолгого обмена фразами в стиле «мы выиграем — вы облажаетесь» Росберг предложил поспорить. Хэмилтону эта идея понравилась, и он, согласившись, внёс свою лепту — предложил поспорить не просто на интерес, не побоявшись того, что снова придётся разгуливать по коридору без штанов, а на желание. Да, он прекрасно знал, насколько хорош Нико в футболе, однако в его товарищах по команде не был так уверен. Так что в своей победе Льюис не сомневался. Судя по всему, Росберг тоже был решительно настроен выиграть: он с готовностью принял условия. Сказав напоследок пару пошлостей, чтобы немец не расслаблялся, Льюис положил трубку. Теперь этот матч был в какой-то степени интересен и ему.

***

— Не говори ничего, — голос Нико не был мрачным, насколько Льюис мог судить по телефону. Скорее, немного разочарованным, но в то же самое время Росберг казался довольным. — Я вот думаю, каким бы желанием тебя удивить… — протянул Хэмилтон. Он видел, как команда гонщиков проиграла 6:9, и пусть проигрыш был вполне достойным, спор есть спор. — Постарайся обойтись без кровопролития, — попросил Росберг. Он и не надеялся легко отделаться. Но, несмотря на не самый лучший результат, он получил от игры огромное удовольствие и не намерен был расстраиваться из-за такой мелочи, как необходимость исполнять желание Льюиса. Что такого ужасного тот мог заставить его сделать? Что может быть хуже того, на что немец уже пошёл ради этих запутанных и несуразных отношений с ним? Кроме того, он рассчитывал на совесть Хэмилтона. Хотя интуиция подсказывала, что делал это Росберг зря. — Готов молить меня о пощаде, принцесса? — усмехнулся Льюис. Если бы Нико был рядом, а не в тысячах километров, то сейчас Хэмилтон поцеловал бы его. Или заставил бы опуститься на колени. Но сейчас можно было лишь вслушиваться в голос Росберга и гадать, думает ли он о том же самом. — Не в этой жизни, — насмешливо отозвался немец. — Давай, напряги извилины. Это полезно.

***

Чувства Росберга Льюис решил оставить в покое: в последнее время в их отношениях царила относительная гармония — настолько, насколько это вообще было возможно. Так что вопросы типа «что между нами?» и «что будет с нами дальше?» казались излишними. Даже провокационными. Они могли привести к очередной ссоре, а этого Хэмилтону, как ни странно, на тот момент совсем не хотелось. Так что желания, связанные с попытками постигнуть суть их взаимоотношений — нужны или не нужны, правильно или неправильно, навсегда или временно — отпадали. Если не духовное, то физическое. Логично. Но загадывать что-либо, касающееся секса, не было необходимости. Льюиса вполне устраивала сложившаяся ситуация: ему нравилось трахать Нико по три раза в день и ещё больше ночью, и без экспериментов в ближайшее время они оба вполне могли обойтись. Хэмилтона не покидало садистское, вылезшее откуда-то из глубин подсознания желание вовлечь в это Вивиан, заставить Росберга всё ей рассказать, дать ей знать, чем он занимается вдали от дома… Но Льюис то и дело останавливал себя. Нельзя над ней издеваться. Она не виновата в том, что её муж оказался падок на темнокожих гонщиков. И всё же стремление показать, что Нико принадлежит ему больше, чем кому-либо другому — даже если это и было не так — взяло верх. На следующий же после матча день Хэмилтон придумал желание, но решил не озвучивать его сразу, а подождать пару дней, пока не встретится с Нико лично. Ему хотелось видеть выражение лица Росберга, когда тот узнает, что ему предстоит совершить.

***

— Я подумывал о том, чтобы заставить тебя надеть вечернее платье или написать у себя на лбу несмываемым маркером «я гей», но потом мне в голову пришла идея получше… — Льюис загадочно ухмыльнулся. Нико не сомневался в том, что ничего хорошего это не предвещает. Однако он и раньше мог догадаться — не первый год знакомы. Росберг с готовностью кивнул, поудобнее усаживаясь на кровати в ожидании приговора. — Сними обручальное кольцо. Наденешь после гонки в Бельгии. Глаза Нико расширились. Лучше бы кровопролитие. Это уж точно выходило за всевозможные рамки и нарушало все негласные правила. — Через месяц?! А что я Вивиан скажу? — воскликнул Росберг. Он, конечно, ожидал, что Льюис будет жесток, но чтобы настолько… Месяц без обручального кольца. Не надо быть ясновидящим, чтобы предсказать, что все заметят его отсутствие. — Понимаешь ли, это твои проблемы, — невозмутимо ответил Хэмилтон. — Желание победителя — закон. Так что давай, я жду. Росберг обречённо вздохнул. Закон так закон. Сам виноват, никто не заставлял спорить. Легче переубедить самого упрямого на свете осла, чем задумавшего что-то Льюиса — это Нико знал по собственному опыту. К тому же, он не собирался просить пощады. Нико снял кольцо и хотел было положить его в свой карман, но Льюис схватил немца за руку. — Для надёжности пускай у меня побудет. — Не доверяешь мне? — прищурился Росберг. Ему стало обидно: он всегда безоговорочно верил Хэмилтону, не ставил под сомнение ни его слова, ни его поступки и полагал, что тот относится к нему также. — Просто не хочу, чтобы у тебя был соблазн надеть его, — пояснил Льюис, глядя Нико в глаза. Взяв кольцо с ладони немца, Хэмилтон переплёл свои пальцы с его и посмотрел на них. Красиво. — Если хочешь знать, эта затея кажется мне идиотской, — негромко произнёс Росберг. Он согнул пальцы, сжимая руку Льюиса. — Но ты в ней участвуешь, — произнёс Хэмилтон, погладив Нико большим пальцем свободной руки по щеке. Придвинувшись ближе, он прошептал ему на ухо: — Хороший мальчик. Льюис легонько коснулся губами губ Росберга, провёл языком по его зубам, опустился ниже, по подбородку, к его шее. Перекинув ногу через ноги Нико, он оказался на коленях немца лицом к нему. Положив руки ему на плечи, Хэмилтон терзал губами нежную кожу его шеи, пока не почувствовал, как участилось дыхание Росберга. Запустив руки под майку Нико, Льюис поглаживал его грудь и обводил языком его ключицы. Ощутив, как немец схватил его за волосы, Хэмилтон неторопливо опустился с коленей Нико на пол. Он услышал полустон-полувыдох Росберга, когда тот увидел Хэмилтона, усевшегося меж его раздвинутых ног. Льюис ловко расстегнул ремень джинсов немца и потянул их вниз. Он коснулся губами члена Нико через тонкую ткань трусов, заставив Росберга выгнуться, вцепившись пальцами в плечи Хэмилтона. Пару секунд спустя трусы Нико отправились вслед за джинсами. Льюис медленно провёл руками по бёдрам немца и, услышав очередной его нетерпеливый стон, провёл языком по головке, а затем обхватил губами его член. Нико удовлетворённо застонал. Хэмилтон двигался вверх-вниз, медленно, непрерывно, выводя языком влажные дорожки на члене Росберга. Слушая рваные выдохи Нико, Льюис постепенно ускорял темп, рукой поглаживая основание его пениса, время от времени сжимая сильнее. Он почувствовал, как ногти Росберга впились в его плечи и, не удержавшись, тоже застонал, плотнее сжимая губы вокруг возбуждённой плоти Нико. Теперь он двигался то быстрее, то медленнее, срывая с губ немца то долгие, то короткие стоны. Вскоре тот вскрикнул, выгибаясь навстречу Хэмилтону, и кончил, ещё глубже впиваясь ногтями в кожу Льюиса. — Приятно видеть тебя на коленях… — прохрипел немец. Хэмилтон ухмыльнулся, вытирая губы. Поднявшись с пола, он снова сел на кровать рядом с Нико. — Твоя очередь, — произнёс он, схватив Росберга за локоть.

***

— Ты действительно считаешь, что шрамы от твоих ногтей меня украсят? — спросил Льюис Росберга погожим субботним утром в Германии. Хэмилтон разглядывал свою спину в большом зеркале. Её пересекали несколько длинных царапин — следов бурной ночи. Льюис уже привык к разодранной спине, он даже не возражал — заживало на нём всё очень быстро. Но учитывая то, что уже через пару-тройку дней Хэмилтону предстояло ходить полуголым под солнцем Барбадоса, царапины были совсем ни к чему. Очевидно, так Нико мстил ему за засосы, которые немец каким-то чудом умудрялся прятать и от общественности, и от собственной жены. Льюис подозревал, что Росберг использует для этого тональный крем, но дразнить Нико по этому поводу не стал: пусть хоть килограмм макияжа нанесёт, лишь бы Вивиан ничего не заподозрила. Это и была своего рода гармония, справедливость: Льюис оставлял Нико засосы, а тот в ответ — царапины на спине Хэмилтона, потому что на тёмной коже британца засосы не были видны. — Так татушки лучше смотрятся, — усмехнулся Нико, подойдя к нему поближе. Он медленно провёл ладонью по спине Льюиса, внимательно следя за выражением его лица. — Больно? — Нет, — Льюису было скорее приятно ощущать, как по его коже скользит рука Росберга. — А так? — Нико надавил большим пальцем на самую глубокую царапину. — Татуировки делать было больнее, — пожал плечами Хэмилтон, даже не поморщившись. — А тебе не надоело мою кожу из-под ногтей выковыривать? Нико посмотрел на свою свободную руку. — Ну что ты, это самое приятное занятие на свете, — произнёс он и прижался губами к плечу Хэмилтона.

***

После домашней гонки в Германии настроение у Нико было так себе. Снова не первый, а ведь так надеялся… В очередной раз он был близок к тому, чтобы опередить Хэмилтона, но банально не хватало немного везения, и Льюис снова и снова самодовольно ухмылялся, а Росберг размышлял над тем, что же он сделал не так в этот раз. А главное, гонка не заканчивалась за пределами трассы. Нико не покидало ощущение, что после гоночного уикенда абсолютно ничего не меняется: опять Льюис дразнил его, позволяя на секунду почувствовать себя первым, а затем играючи оставлял немца ни с чем. И время бежало как-то слишком быстро: вот уже на секундомере восемь секунд вместо пяти, а вот Росберг понял, что знаком с Хэмилтоном уже почти двадцать лет. Эта постоянная борьба не переставала быть интересной, но от этого не становилась менее утомительной. Однако представить свою жизнь без неё Нико не мог, да и не хотел. Поэтому, сжав зубы, двигался дальше, не зацикливаясь на своих неудачах.

***

На летний перерыв Риккьярдо уходил довольным. Подиум, честно завоёванный в гонке в Германии, очень порадовал его и поднял боевой дух команды. Но радость Дэна значительно омрачала предстоящая разлука с Саймоном на целый месяц. — Я буду звонить тебе по скайпу каждый день, — пообещал Даниэль ночью перед отъездом, отчаянно прижимая Ренни к себе. Всего десять часов, и они отправятся в разные концы света. И будут только звонки и сообщения, но не будет объятий, осторожных поцелуев и сумасшедшего стука сердца Даниэля прямо под пальцами Саймона. Оба уже отвыкли жить без таких мелочей, оказавшихся очень даже важными теперь, когда нужно было смириться с фактом, что почти месяц им придётся довольствоваться лишь словами. Но разве с помощью слов можно выразить всё то, что рвётся наружу? Саймон не знал, как продержаться так долго без того, к чему успел прикипеть душой за такой короткий срок. Он любил, когда Дэн делился с ним своими детскими фантазиями, когда он придвигал их зубные щётки ближе друг другу, когда он подбрасывал конфетки и пытался поймать их ртом. Он привык к пению Дэна в душе, к его одежде, разбросанной по комнате, к его идеям, на первый взгляд казавшимся дурацкими (порой такими и оказывающимися). Ренни хотелось быть рядом с Даниэлем двадцать четыре часа в сутки и знать о нём всё-всё-всё, даже больше, чем знает о себе сам Риккьярдо. Хотелось отдать ему всё, подарить весь мир, потому что он того заслуживал. — Можешь даже бумажные письма писать, — улыбнулся Ренни, стискивая Дэна в объятиях. Риккьярдо казалось, что Саймон вот-вот задушит его, но он не возражал, а лишь обнимал того в ответ ещё крепче. Он не хотел такого отпуска. Ему не нужен был отдых без Саймона. Он понимал, что каждую секунду будет скучать по рукам, голосу, запаху Ренни. Дэн знал, что каждое утро будет просыпаться с надеждой, что сейчас услышит звук шагов Саймона, а проведя рукой по соседней стороне кровати и найдя там лишь пустоту, станет тосковать ещё сильнее. Он не сомневался в том, что завтра же начнёт считать дни — возможно, даже зачёркивать их в календарике — до встречи с Саймоном. Каждое мгновение ему будет не хватать того, как Ренни на него смотрит, как блестят его глаза — ни одна фотография не сможет этого передать. В жаркой Австралии Дэн будет скучать по теплу Саймона, потому что без него в любой точке мира очень-очень холодно и неуютно. — Как раз за месяц моё письмо до тебя дойдёт, — засмеялся Риккьярдо. — Да уж, лучше СМСки. — Каждый день. — И сколько же у нас с тобой будет разница во времени? — поинтересовался Ренни. — Всего-то девять часов, — произнёс Дэн. — Идеально, учитывая то, что ты обычно просыпаешься, когда я ложусь спать. И это было чистой правдой. Дэн оказался стопроцентной «совой» — ложился спать порой уже после рассвета, как раз тогда, когда просыпался «жаворонок» Саймон. Эта разница хронотипов никогда им не мешала: Ренни любил наблюдать за тем, как спит Даниэль, а тот не возражал. — Я буду очень-очень сильно скучать, — сказал Ренни, пропуская между пальцев пряди волос Риккьярдо. — Я знаю, Сай. Я тоже. Очень-очень, — произнёс Дэн и уткнулся лицом в шею Ренни.

***

— Чем собираешься заниматься? Кроме того, чтобы греть пузо на пляже, разумеется, — сказал Нико, касаясь губами груди Льюиса. Хэмилтону было щекотно, он вздрагивал каждый раз, когда Росберг задевал его кожу языком. — Слать тебе фотки, как я грею пузо на пляже, — задумчиво протянул Льюис. Он пытался уснуть, но как только он начинал дремать, Нико заводил разговор. До отъезда в аэропорт оставалось всего восемь часов, так что можно было бросить попытки выспаться. — А что ты будешь делать, когда тебе надоест греть пузо на пляже? — не отставал Росберг. — Тогда я дойду до бара, — с сарказмом ответил Хэмилтон. Почему-то ему не хотелось обсуждать с Нико свои планы на летний перерыв. — А ты что будешь делать? — Постараюсь всё время проводить с Вивиан и Алайей, — пожал плечами Росберг. После этих слов Льюис понял, почему ему не хотелось говорить с Нико о планах на грядущий месяц. — Если она тебя не вышвырнет в первый же день, — ухмыльнулся Хэмилтон. — С чего бы? — удивлению Росберга не было предела. — С того, что кольца-то нет, — снисходительно пояснил Льюис. — Чёрт, — простонал Нико. Каким-то образом он умудрился начисто забыть о желании Хэмилтона. — Придумаю что-нибудь. — Скажи правду, — пожал плечами Льюис. — Что ты заставил меня снять кольцо, потому что ревнуешь? Вот она… — Нет, — перебил его Хэмилтон. — Что я заставил тебя снять кольцо, потому что это доставит тебе множество неудобств и страданий. — Не отрицай очевидное, — покачал головой Нико, поглаживая кончиками пальцев живот Хэмилтона. — Ты ревнуешь. — Чушь, — процедил Льюис и запустил руки в волосы Нико. Мягкие прядки приятно касались кожи Хэмилтона. — Ещё скажи, что скучать не будешь, — насмешливо произнёс Росберг. — Чего ты добиваешься? — раздражённо спросил Хэмилтон. — Слёзного прощания? Обещаний звонить и думать о тебе каждую секунду? Неужели это так необходимо? — Нет, — Нико опустил голову на грудь Хэмилтона и прикрыл глаза. — Я и без этого знаю, что ты будешь по мне скучать. Льюис не стал возражать, потому что сам-то он точно знал, что будет скучать по Нико.