Загадки в темноте

В Бельгию Льюис прилетел, как обычно, отдельно и позже большинства пилотов. Нико знал, что так будет. Знал, и всё равно ждал звонка или сообщения от Хэмилтона с того самого момента, как сам заселился в отель. Наконец, СМС: «Ты в каком?» Игра началась. Хотя заканчивалась ли она? Долгожданные мурашки бежали по спине Нико, пока он печатал ответ. Itʼs bugging me Grating me And twisting me around Стук в дверь. Казалось, желудок сделал сальто. — Кто там? — нарочито медленно спросил Росберг, наслаждаясь мгновением и расползающимся по телу от макушки до кончиков пальцев желанием. Он прекрасно знал, кто там. Yeah Iʼm endlessly Caving in And turning inside out — Открывай, — ответили из-за двери. Не «я», не «Льюис», а приказ. «Открывай». Чётко и отрывисто. Даже сейчас он командовал. Нико подчинился. Не дожидаясь приглашения, Хэмилтон вошёл, захлопнув за собой дверь. Льюис и Нико пристально смотрели друг на друга, не касаясь, затаив дыхание. Казалось, вокруг них образовалось электрическое поле — невидимое, но ощутимое. Или, скорее, электромагнитное — не зря же их так необъяснимо тянуло друг к другу. Стук сердец напоминал тиканье бомб. 'Cause I want it now I want it now Give me your heart and your soul And Iʼm breaking out Iʼm breaking out Last chance to lose control Ничего не нужно было говорить. Но Нико надо было хоть что-нибудь сказать. Ему необходимо было удостовериться в том, что Льюис такой же, как прежде, что тот ночной разговор — лишь случайное, единичное проявление чувств. — Я всё время хотел тебя увидеть, — еле слышно произнёс Росберг. Itʼs holding me Morphing me And forcing me to strive Льюис усмехнулся. — Я думал, ты жену трахал. Нико выдохнул с облегчением. Хэмилтон ничуть не изменился. To be endlessly Cold within And dreaming Iʼm alive Одно неловкое движение, и бомбы детонировали одновременно. Губы касались губ, руки скользили по коже, языки сталкивались, а глаза превратились в омуты, и оба они тонули, тонули, тонули. Долго и целенаправленно, с каждым последующим движением всё глубже, дальше от поверхности, ближе к манящему дну. И стало нечем дышать, но это никого не волновало, потому что лихорадочные прикосновения и жадные поцелуи были нужнее, чем воздух. And I want you now I want you now Iʼll feel my heart implode And Iʼm breaking out Escaping now Feeling my faith erode Игра продолжалась.

***

— Я так много времени провёл в США! — восторженно делился впечатлениями Даниэль. Риккьярдо и Ренни встретились около часа назад. Поцеловав Саймона, Дэн начал рассказывать ему о своих летних приключениях и немного увлёкся. Ренни было бы интересно, если бы он уже не слышал всего этого раньше по телефону. Саймону не терпелось устроить бельгийским матрасам проверку на прочность, но перебивать Даниэля он не осмеливался — настолько самозабвенно тот делился историями, произошедшими с ним, по второму разу. Очевидно, он был так рад встрече, что не замечал этого. — Ты мне говорил, — не выдержав, заметил Ренни и поцеловал Риккьярдо. Ответив на поцелуй, Даниэль отстранился и продолжил: — А по дороге туда я встретил Ичибана! — И это я знаю, — кивнул Саймон и снова коснулся губами губ Дэна. Риккьярдо не сдавался: — А ещё мы… — Я видел фото, — не дал ему договорить Ренни, в очередной раз целуя Даниэля. — А потом… — невнятно произнёс Дэн прямо в губы Саймона. — Я знаю, — ответил Саймон, положив руку на затылок австралийца. На этот раз он не дал ему отстраниться, углубив поцелуй. Даниэль с энтузиазмом поцеловал его в ответ, закрыв глаза. С облегчением заметив, что Риккьярдо больше не пытается заговорить, Ренни оставил в покое его рот и переместился чуть ниже. Как только губы Саймона коснулись шеи Дэна, Риккьярдо восторженно выдохнул и, к ужасу Ренни, произнёс: — Сай, а ты когда-нибудь на водных лыжах катался? Саймон не знал, плакать или смеяться. И как только этого ребёнка за руль болида пустили?

***

В эти выходные Нико и Льюис спали в комнате Росберга. Это было странно и непривычно: обычно именно номер Хэмилтона превращался в их люкс для новобрачных. Вечером после тестов они вдоволь насладились друг другом, а потом Льюис уснул, как только его голова коснулась подушки. А вот к Росбергу сон не шёл. Лёжа рядом с Хэмилтоном, немец водил пальцем по его груди и отчаянно хотел, чтобы тот проснулся, но будить его не смел. Вдруг Льюис вздрогнул во сне и отчётливо произнёс на выдохе: — Нико. Росберг чуть не подскочил. Так приятно и неожиданно было слышать своё имя из уст спящего Хэмилтона. Даже во сне он не казался милым и беззащитным. Росбергу иногда казалось, что Льюис даже сны свои каким-то загадочным образом умудряется контролировать. Но это было не так. Не мог Хэмилтон контролировать свои сны, как и свои чувства порой. Слышать, как Льюис называет Нико по имени не на пресс-конференции, не в присутствии Вивиан и не кончая, а вот так, во сне… Это было абсолютно новое, непривычное ощущение, и Росбергу оно нравилось. И снова у Нико стало очень тепло на душе, а причиной тому опять был Льюис. Второй раз за месяц.

***

Росберг не стал рассказывать Льюису о том ночном происшествии. Не хотелось лишний раз слышать его язвительные слова. Ведь он в точности знал, как отреагирует Хэмилтон — с усмешкой заявит, что Нико выдаёт желаемое за действительное, что ему просто послышалось, ведь быть такого совершенно точно не могло. Но Росберг-то знал, что ему не показалось, и этого ему было вполне достаточно. Он с нетерпением ждал гонки в Бельгии, причём не только из-за того, что он жутко соскучился по своему болиду, горячему асфальту и запредельной скорости, но и потому что по окончании этого уикенда его обручальное кольцо должно было вернуться на законное место. И тогда подозрения Вивиан — а в их наличии Нико не сомневался — останутся в прошлом, а значит, и самому Росбергу станет спокойнее.

***

Нико жутко надоело то, что его постоянно спрашивали о Льюисе. До гонки в Бельгии, после неё, в перерывах между гонками, по поводу и без повода… Это утомляло. Каждый раз он пожимал плечами и говорил: «У нас с Льюисом всё в порядке», в то время как в голове проносились кадры какой-нибудь недавней ночи и память тут же услужливо подкидывала детали: запах кожи Льюиса, очертания тела Хэмилтона в темноте, звук спокойного глубокого дыхания Льюиса. Росбергу все тяжелее становилось контролировать собственное выражение лица, когда он отвечал на вопросы о партнёре по команде так, как было положено. А журналисты будто специально упрямо спрашивали одно и то же, выжидая, когда же Нико сдастся и перестанет отвечать коротко и обтекаемо. Только вот вряд ли хоть малая часть их была готова услышать правду. Нико не напоминал Льюису о кольце — ему было интересно, не забыл ли тот об уговоре. Вечером после гонки они встретились не сразу: Хэмилтон пришёл ближе к ночи. Не дожидаясь вопроса Нико о том, где же он был, Льюис заткнул немцу рот поцелуем, на который Росберг с жадностью ответил. Через некоторое время Хэмилтон отстранился и, загадочно ухмыляясь, запустил руку в карман своих джинсов. Сжав её в кулак, он спрятал руки за спиной и с вызовом посмотрел на немца. — Угадай, в какой руке, — протянул Льюис, хитро прищурившись. — Правая, — пожал плечами Росберг. Хэмилтон вытянул правую руку вперёд и разжал кулак. Нико чуть не подпрыгнул от радости, когда увидел на ладони Льюиса своё обручальное кольцо. Он хотел забрать его, однако не успел Росберг коснуться кольца, британец снова сжал кулак. Он схватил Нико за левую руку и, приподняв её, медленно надел кольцо на его безымянный палец. Льюис в упор посмотрел на немца. — Объявляю вас мужем и женой, — насмешливо произнёс Хэмилтон, внимательно следя за выражением лица Нико. Глаза того расширились. — Льюис, можете поцеловать невесту. — Иди ты к чёрту, — недовольно отозвался Росберг. Когда же Льюису надоест играть во все эти игры? — Как скажешь. Он впился в губы Росберга поцелуем, всё ещё сжимая его левую руку в своей.

***

Быстро, слишком быстро пролетели гонки в Бельгии, Италии и Сингапуре. Льюис будто со стороны наблюдал за своими же обгонами, подиумами, пресс-конференциями. Постепенно летний перерыв забывался, а до зимнего отпуска оставалось всё меньше времени. В последнее время Нико и Льюис очень редко оставались наедине. На то были причины: у Росберга семья, а Льюис ни за что в жизни не стал бы умолять немца уделять ему больше внимания. Перерывы между гонками стали равны перерывам в их отношениях. И неудивительно, ведь эти самые отношения с самого начала были тяжёлой, непредсказуемой гонкой, которую смело можно было поделить на отрезки. Один. Долгое ожидание очередной дозы адреналина, попытки подготовиться к грядущему и странное ощущение, что в этот раз — именно в этот, совершенно точно — всё будет по-другому. И так оно и получалось: несмотря на то, как сильно Льюис и Нико привыкли друг к другу, каждый поцелуй, каждое прикосновение, каждый взгляд были как будто в первый раз. Замысловатое переплетение эмоций всегда получалось новым. Снова и снова гасли огни, и очередной старт отличался ото всех предшествующих. Два. Когда долгожданный момент наконец наступал, расслабляться было непозволительно. Один неверный манёвр — болид летит в заграждение. Один неуместный вопрос — громкий стук двери символизирует вечер в одиночестве. Одно неправильно подобранное слово — отношения, что с трудом были выстроены, вымучены за два с лишним года, летят коту под хвост. Льюис не мог точно сказать, что это такое — кризис их жалкого подобия романа или неприятные бонусы их непутёвых характеров. Да и какая разница, как это называется? Намного больше пользы принесло бы знание того, как с этим бороться. Три. Следом — миг, когда кровь кипит и, кажется, вот-вот перестанет помещаться в венах. И порой Льюису казалось, что он уже никогда не сможет различить, что именно заставляет его сердце работать быстрее тридцатидвухцилиндрового двигателя: запах горячего асфальта или прикосновение к мягким губам Нико. Завывание мотора или звук своего имени, произнесённого Росбергом. Вибрация руля, ощущаемая через перчатки, или твёрдые мышцы Нико под собственными пальцами. Но мгновение проходило, и различить Льюис, конечно, мог, просто не знал, от чего получает больший кайф — от трёхсот с лишним километров в час на сложной трассе или от минут безумия наедине с Росбергом. Льюис прекрасно понимал, что не только гонки, но и жизнь вне трассы давно уже превратились для него в борьбу за лидерство, победу, свою гордость. И не то чтобы он хотел это изменить: для него отношения с Нико представляли собой незнакомую трассу. То шпилька — месяц-другой ровных отношений без ссор и оскорблений, пока одному из них не приспичивало выплеснуть эмоции. А затем снова начинались мирные, ничем не примечательные будни. Правда, Льюис уже не помнил, когда такое случалось. То шикана — поворот за поворотом, скандал за скандалом, неизменно заканчивающиеся примирением. Раз за разом что-то шло не так, трасса извивалась и напряжение было такое, что казалось, будто искры вот-вот начнут сыпаться. То эска — короткие периоды сумасшествия, когда едва не начавшаяся драка превращалась в бурный секс. То Льюис выходил из себя, то Нико. И было то очень-очень больно, то невыносимо хорошо. То вправо, то влево по трассе. Точно как буква S. А вот о длинных прямых в их отношениях можно было лишь мечтать. И, казалось бы, каждый раз после встречи с Нико Льюис должен был чувствовать себя победителем — ведь это он снова поднял кубок за первое место. Это он прижимал Росберга к стене. Это он получил двадцать пять очков. Это под ним выгибался Нико. Но снова и снова немец вёл себя так, словно он лучше Хэмилтона абсолютно во всём. Как будто Льюису до него как до Луны. И Хэмилтона это бесило так сильно, что челюсть сводило. Хотелось то ли врезать Росбергу, то ли как-нибудь сделать так, чтобы его никогда не существовало. И Льюис понимал, что, несомненно, ударил бы его когда-нибудь, если бы не мог выместить ярость в поцелуе. Что он ненавидел бы Нико всем своим существом каждую секунду, если бы не… любил? Он не желал задумываться над тем, можно ли их нездоровую зависимость друг от друга назвать любовью. Желание показать своё превосходство и довести до белого каления — это любовь? Нет? Тогда к чёрту эту философию. Толку никакого. Они не могли похвастать тем, что знают друг друга лучше, чем самих себя. Что уже спланировали общее будущее. Что вместе в болезни и здравии, горе и радости, пока смерть не разлучит их. Однако Льюис, глядя на серое дождливое небо, неизменно вспоминал глаза немца, а первой мыслью Нико по утрам и последней перед сном уже несколько лет был его партнёр по команде.