Radical: Jeneh

Позвонил на пост охраны, предупредил о гостях. Но по глупому стечению обстоятельств я родился таким наивным, что не заподозрил, кого Эрик притащит с собой… — Энджи, какого хрена ты тут делаешь? — Ты однажды задавал мне этот вопрос, в этом же дата-центре и в точности таким же отвратительным тоном. — Он красиво изогнулся, как будто собираясь двинуть кому-то в челюсть с ноги, но вместо моего лица стукнул по крышке FTP-сервера №11 носком своего готического ботинка, чем нехило впечатлил маанца: всю жизнь, зараза бледнорожая, носил обувь общим весом в три кило и сегодня тоже традиции не изменил. — После чего мы нашли твоего папеньку мёртвым и очень долго не могли потрахаться. И вовсе не потому, что у меня не вставало в морге. — Твою бабушку, заткнулся бы ты… Стоишь живым недоэволюционировавшим богом посреди моего пыльного логова, затмеваешь тераваттное солнце одной левой ладошкой и пачкаешь при этом губы сраными пошлостями. Спрячься куда-нибудь, пока я тебя раздевать не начал, ты всё нам испортишь! — слова мои, как обычно, разошлись с делом. Заткнулся сам и с наслаждением вис на нём, на адово сладком совершенстве. Его хочется целовать без устали и лапать за тренированный многочасовыми прогулками и пробежками зад, убеждаясь, что он реален, а не с обложки «Хэллхаммера» выдран. И такой ужасный скромник и добряк, не устоит перед просьбами помиловать любых, самых отъявленных мерзавцев, а в награду потребует всего лишь 1,7 м² бесстыжей поверхности моего тела. Но я домашний тиран, ревнивец и озабоченный придурок: незачем Джен его видеть, пробовать оттопыренным мизинчиком яд его красоты и порочности. Вечно смущённого маанца в количестве одной симпатичной штуки дочке генерала будет более чем достаточно, других жертв по регламенту допустить нельзя. — Мой острозубый фей, не будешь ли ты так добр влезть на серверный шкаф и сесть спиной к двери? — Эрик желает пустить меня в ход как секретное мерзопакостное оружие, — Ангел с любопытством подержал мои руки в своих, будто взвешивая. Тут и снайпер прозевал бы момент перехода из дуракаваляния в серьёзность. — Ты плакал? — Нет, с чего ты взял, — организм стормозил всего ничего, генерируя ответ между голосовыми связками, но я уже попался. Стою, стараясь не моргать слишком часто, и невольно проклинаю дальновидность Эрика. Оба — чёртовы глубинные телепаты, не чета рядовым вампирам; оба обещали не лезть мне в многострадальную голову; обоих бы отшлёпал за нарушение запрета, нечаянно найдя у себя в подкорке. Но Энджи проницает меня и без засовывания щупалец в мозг. Прошу, не злите. Я ничего не сделал, я сдержался. Как можно было поймать мой ни во что не воплотившийся порыв? Стереть легкомысленную улыбку с моего лица, испортить краски моего радостного и делового утра. Чёрт возьми, я хочу думать о генерале, но не сейчас. В полном одиночестве, в гордом изгнании, в пещерке, которую никому не советую откапывать, если не хотите подорваться на мне, как на мине. Да в конце концов, я имею право остаться наедине со своим безъязыким горем. Я ни с кем не позволю себе говорить о том, что потерял. Я описать-то не могу, что чувствую и как. Но уже погружаюсь в этот долбаный водоворот. Нет начальной или финишной точки. За что уцепился, с тем и тонешь. Чаще всего ловлю себя то на дурацких идеях воскрешения, то на самонадеянной просьбе отпроситься ненадолго в инферно. Как в тюрьму, чтоб повидать преступника. Не пустят? Если в земной каталажке разрешают разговор по телефону через толстое стекло, неужели в аду запрещено хотя бы издалека увидеться… Ломаю очередной виток сумасшествия на полуобразе и полуформе, но меня подхватывает другой. И тщетно твердить себе, что находишься на работе, что назначен посредником между детьми Конрада, что тебя ждут, в тебя верят. Как вы можете вообще спокойно произносить эту фамилию и не давиться слогами? А, плевать на вас. Тюрьма воочию здесь, она важнее. Суровый привратник дразнит громадными ключами, приглашает снять со связки один и спрашивает: «А дальше что? Полюбуешься — и? Какой смысл подвергать себя новым мучениям?» Он говорит ещё, но я отключаюсь от его голоса, слышу только ключи, их манящий лязг — лживой надежды, отнятой свободы. И водоворот втягивает меня много глубже, туда, где совсем нет никакого выхода, только тьма и мое голое одинокое эго, оставшееся с носом. Я знаю, это называется тоска. Гнев на безвременно утраченное, вина и раскаяние. Я не простился с ним, я избегал его, мстил за гибель Сандре Льюны, я бросил его в объятьях кошмара — и Блака. Потом и вовсе уехал, чтобы проведать Николь, поддавшись уговорам повара и собственной совести. А потом уехал он, на свою дрянную ракетостроительную базу… и верный пёс не защитил его. Никто не защитил бы, я знаю, знаю! Перед Зверем все равны. И я сам по-прежнему ношу в поганом нутре предателя это проклятье. Древнее зло, «radical». И сто раз прокрученный в голове сценарий спасения не нашел бы своих актёров на подмостках никогда. Даже если бы я добежал до его спальни первым, ничего не изменилось бы. Ангел пытал бы его на моих глазах, вот и вся разница. Пытал, но не убил, это самое ужасное, его забирали живым, он продолжал истекать кровью. Он… наконец-то ощущал боль? Я теряюсь, какой из этих бессмысленных вопросов терзает меня сильнее. Круги ада Данте кончились, а мой водоворот за ними едва начался. Я заблудился в лабиринте беспощадных снов, которые обыкновенно вижу ночью, но сейчас я забрёл на фабрику по их изготовлению. Сказать, что я ненавижу их? О-о… он прикасается ко мне как любовник, а не диктатор. Целует губами, освобождёнными от приказов о расстрелах и взрывах, я задыхаюсь от слёз, вволю умираю в рыданиях: во сне я плачу вдоволь, как годовалый младенец, красный и непрерывно надрывающий глотку, никакое проклятье обескровленной и двойственной сущности меня не сдерживает и не стесняет. Но я просыпаюсь. И мое лицо неизменно спокойно, глаза сухи и недвижны. А на груди неизменно лежит его сын, спит тёплым беззащитным сокровищем, которое я не могу потерять, как потерял Фрэнсиса. А Энджи — который не умел спать до воскрешения — так и не объяснил мне, почему я, превращённый в подобие вампира, не расстался со сном, как расставался он. Особенный я — или особенный он? Наверное, он. Самый счастливый из нас троих. Единственный, у кого есть отец и всегда будет. Я обвиняю? Я просто продолжаю страдать, барахтаясь и злясь на недавнее прошлое. Продлеваю тишину и множу восклицательные знаки в терпеливых глазах Эрика. Ангел задал мне такой невинный с виду вопрос. И эта тишина разоблачила меня, продала. Обесценила одно зелёное неуверенное «нет» и выкосила поле всех засеянных, крепких, но не взошедших. И больше они мне не поверят. Я плакал? Сорок ночей потопа. Ненавижу казаться уязвимым. Ощущать себя «плохим». Как будто любить его было преступлением. Как будто я должен был прекратить это по команде вместе с его смертью, изъять из себя, как дурную привычку. «Брось курить фельдмаршала, это вредно для здоровья». Я плакал? Я смеялся? «Курил» и вспоминал. Силился собрать пережитое по кускам, назвать по номерам шрапнель, увязшую в розовых лохмотьях души. Не оперируйте меня, не всё можно выковырять ножом и пинцетом. Пусть не заживает, я не стану от этого хуже. Я вообще не собираюсь меняться. Я плакал? Ты издеваешься? Я всё ещё не могу признаться. Я потратил все слёзы на тебя, Ангел. Ты не посмеешь спросить, что было бы, выбери я фельдмаршала. Ты изобретательный гад, ты придумал способ забрать меня, не ставя перед этим насильственным выбором. Но ты, нет, вы оба… Вы не дали мне времени свыкнуться и отпустить его. Ниточки были обрублены без соболезнующих цветов и чёрных креповых открыток, и я мучаюсь, гадая, в чьей руке оказались ножницы. Врач писал в больничном листе, что я заработал ангину после сильного ливня, что метался в бреду, что меня трясла и истощала высокая температура. Вы поверили? Повелись на такую чушь? Я не просил невозможного, я хотел забыть только его резковатый, ни на что не похожий голос. Я помнил слишком многое, я молил выбросить хотя бы это. И моя голова разрывалась — справедливо, раз от горя не смогло разорваться сердце. Я плакал. Вы поверили? Мы дошли до точки абсурда. И «да», и «нет» — теперь одинаково ложь. Я просто хочу забыть. Глаза — всего лишь орган зрения. Зачем приписывать им большее? И мимика лица ничего не значит. И тишина тоже. Тишина… Что я делал все последние минуты? Держал зажатыми клавиши «Ctrl» и «Z», в бесконечной попытке отменить несостоявшееся последнее действие. Несостоявшееся, потому что я больше ничего не нажимал. Как символично. Эрик обнимает меня за левое бедро. Ангел по-прежнему стоит знаком возрождения идолопоклонства и затмевает солнце. А я, захлебнувшийся в тоске, отплевался и вынырнул. Поплавали, и хватит. Кто-то идёт. — Эрик, раз ты малодушно выбрал парламентером Ангела — прячься сам. Здесь достаточно плотно выстроенные ряды со шкафами, чтобы ты нашёл себе укрытие подальше от моего стола. Проводку нервно не грызи, используй для этого ногти, как пай-мальчик. — Спасибо за полезный совет. А как я пойму, что пора выйти? Энджи — слишком жестокий шутник, может подать неверный сигнал. Я доверяю только тебе. — Я тоже умею зло шутить, зря на меня надеешься, — я вытер вспотевшие ладони о брюки. Ещё разок без малейшего успеха выбросил Фрэнсиса из головы. — Кто-нибудь из вас, мне уже насрать кто, свалите с экрана! Каблуки, приближающиеся к серверной, могут быть только женскими, и, судя по глуховатому стуку, это не высокая шпилька вертихвостки Николь. Повторять не буду… — Я остаюсь с тобой, — Ангел, какой же ты чёрт двусмысленный. Но я облегчённо зароюсь носом тебе в шею, послав в жопу субординацию, вежливость и все приличия, Эрик серебряным туманом развеется в оптоволокне, и ты предстанешь единоличным гостеприимным хозяином этого помещения, пинком отворившим дверь для избалованной светской жизнью дамы в каком-нибудь вульгарно розовом или даже ярко-красном корсете. Решающий бросок, секунда рубежа, в которую я делаю глубокий вдох, а воздух — уже за Рубиконом. Захватчика территории всегда легко отличить: незнакомые духи, свежие, тщательно вымытые и высушенные феном волосы, характерный запах помады, его ни с чем не спутать, и менее характерный, но узнаваемый запах новенькой туши для ресниц. Потом — хлопок приземлившейся на пол без всякого официоза женской сумки… или то был рюкзак?! Изрядно удивлённый, я продолжаю искать спасение на теле демонского сына. И вслушиваться в новую тональность его хриплого голоса, невозмутимо выводящего… это: — Добро пожаловать в машинное сердце корпорации, миссис Греновер.