Radical: Jeneh

На ней всё чёрное: старая мотоциклетная куртка с наплечниками, утыканными длинными шипами, обтягивающие джинсы и ботфорты, украшенные ремнями с серебристыми пряжками, без каблуков, но хоть с какой-то претензией на кокетство. Шлем в кожаном рюкзаке-чехле болтался за спиной. Боевая девочка, истинная дочь своего отца. Взгляд осторожный и колючий. И немного усталый. Вновь переступив порог дата-центра, она не стала кричать и напрашиваться на скандал, лишь закусила губу, мельком взглянув на моё преображение. Ангел предложил ей стул, она села без пререканий и некоторое время просто барабанила пальцами по колену. Я снова скинул туфли и устроился в админском кресле с максимальным комфортом, поджав под себя одну ногу, перестал обращать внимание на то, что происходит вокруг: занимался проверкой активных подключений к порнохабам и цеплял новым сотрудникам корпорации снифферы¹, чтоб не расслаблялись. Из блаженного полутрудоголичного транса меня вывела грохнувшая об стол дымящаяся чашка. Зелёный чай? Фу. А, это не мне… — Я решила, что мама выжила из ума. Когда сообщила мне о вас. Джен… не злая? Заговорила, и я моментально крутанулся к ней лицом, бросив клиент-сервер. Эндж встал ко мне боком, но так, чтоб я мог дотянуться до краешка его рубашки и дёрнуть на себя. Мне очень нужно ощущать его поблизости. Ведь я стыжусь сердечных слабостей к мертвецам и боюсь из-за них потерять его опять. Джен отвлекает от ненужных мыслей жестом своей нервозности, очень похожим на мой: взлохматила себе волосы, привела их в полный беспорядок. И её смятенное лицо, такое живое, сероглазое… Что ж, в самом деле пришло время познакомиться поближе. Она готова с нами говорить. — Лет до двенадцати я искренне верила, что мой папа — лучший в мире. Самый сильный, влиятельный, богатый… и холодный. Неприступный, как горы. Я обожала его запах, командный голос, каждую минуту его времени, проведённого дома. Он ходил по кабинету, я подслушивала его разговоры, сидя под дверью. Я мало что понимала, но ловила настоящий кайф. И зачем мне три грузовика игрушек и другие дети, которые плакали, желая заполучить богатство из моей детской. Мама рассказывала на ночь сказки, я слушала их часами, прося ещё и ещё. Но если заходил папа, мне хватало одного его резкого «спи» и небрежного поцелуя в щеку — и я засыпала как убитая. Личная сказка моей жизни начиналась гладко и продолжалась бы в том же духе, разворачиваясь красной ковровой дорожкой, если бы на тринадцатый день рождения я не ослушалась приказа не выходить из дому. Приехало море гостей, мама организовала первоклассную вечеринку, музыку, шампанское, многоуровневый торт со свечками… Но мне было этого мало. Папа даже не позвонил с утра, не поздравил. Он был где-то в Африке — так сказала мама. Запрет выходить куда-либо, даже во двор, до следующего дня — показался мне дурацким ограничением взрослых, дебильной причудой, а то и попыткой унизить меня. Я напилась шампанского, замечу — алкогольного, а не детской газировки — бросила гостей и побежала на задний двор. Хотела срезать пару папиных роз, подарить их сама себе, ничего особенного, простая шалость. Джен умолкла. И Ангел (сюрпризом за шиворот, ну ёлки же зелёные!) продолжил за неё: — Он отдыхал в розарии. Курил, прохаживался туда-сюда. Земля у беседки и у первого ряда розовых кустов была разрыта. Кое-где у корней торчали части тел, в основном, поломанные и вывихнутые руки. И в одной яме — пусто. Последнего пленника допрашивали, тоненькими слоями срезая с него кожу, а затем мясо, до кости. Адъютант Конрада душил его огромной ручищей, чтоб крики не омрачили тебе праздник в доме. И несчастный только едва слышно стонал и хрипел. Фрэнсис не заметил тебя: ты подкралась так осторожно, как мышка. Потушил сигарету и слизал немного крови из непрерывно сочащихся ран пленника на бёдрах, спине и груди, обмакнул в крови пальцы, погрузил их глубоко в раны. Ты и тогда ничем не выдала своё присутствие. Но потом тебя заметил адъютант. Он солдафон. Грубым голосом он просто доложил фельдмаршалу, что юная леди плачет. Ты бежала в дом во всю прыть подкашивавшихся ног. Но отец догнал тебя в два прыжка. И вот чего я не знаю: что он тебе сказал? Женевьева прикусила бледные пересохшие губы. С них давно стёрлась вся помада. Как и с моих. Пакостник сладкоголосый, как ты очутился в имении фельдмаршала в тот день?! Ответ: никак! Не мог ты ныкаться по розовым кустам с прослушкой и биноклями! Тебе же лет было меньше, чем… Проклятье! — Он… сказал, что я непослушная девчонка, плохо себя веду и останусь без подарка. Он сказал… что вернулся из поездки пораньше и присоединится к гостям, когда я задую свечки и съем первый кусок торта. Голосом говорил строгим и тихим. Будничным. Я ничего не понимала, не знала, что мне думать, чему верить, почему папа так спокоен, хотя его пальцы в крови, мне не померещилось ничего, в саду правда умирал пленник, его истязали, а я совсем не ребёнок, не грудничок несмышленый, я различала добро и зло. И папа вдруг был злом. Ужасным. Таким, которое в моих волшебных сказках, книжках и сериалах всегда уничтожали. Но он взял меня за подбородок той рукой, что осталась чистой, от него по-прежнему приятно пахло, перебивая вонь крови и сырой земли, мне захотелось его обнимать, и я обняла, продолжая плакать. Тыкалась носом в его красивое лицо, он сидел на корточках, в шаге от крыльца, он ничего больше не говорил, а я думала, что больше не люблю его, что позвоню в 911, наябедничаю о мёртвых телах в розарии. Я не осознавала, какую боль в те минуты испытывала. Больше не вернулась к гостям и не ела торт, до ночи пролежав у себя в спальне с чувством, будто сама умерла или вот-вот умру. И маму к себе не пустила, а с лучшей подругой по телефону поссорилась. На следующее утро мне волей-неволей пришлось выйти на задний двор: я брала уроки тенниса, а снаряжение валялось в беседке. Землю у розовых кустов покрывала свежая трава. Рулонный газон — подумала я, но трава была настоящая полевая. Её вырезали где-то с толстым пластом земли и рассадили над безымянными могилами, тщательно утрамбовав и выровняв всё. Я заставила себя не плакать. Разлюбить отца никак не получалось, я никуда не позвонила и ни на что не пожаловалась. Мне просто тяжело было видеть его, каждый чёртов миг. И я упросила мать отправить меня подальше отсюда, учиться в Европе. Я прожила полжизни в Англии, избавляясь от пыток, увиденных в розарии, как от навязчивого кошмара. Было легче убедить себя в галлюцинациях неокрепшего ума, причинённых алкоголем, чем примирить себя с чудовищной сущностью отца. Он ни разу не навестил меня в моем добровольном изгнании. И мало-помалу я поняла, что никогда не была ему нужна, ни как дочь, ни… Совсем никак, в общем. — И ты всё равно его не возненавидела? — Горечь — да. Обида — да. Осуждение — да. Боль и стыд — тысячу раз да. Но ненависти я в себе не нашла, как ни старалась. Он больше не был лучшим. Но он стал самым худшим. Снова номером первым. Я могла бы чувствовать за него некую гордость навыворот. Если бы вещи, которыми он с удовольствием занимался, были мне хоть немного не противны. И гомо-, ну или бисексуальность — закономерная капля в море его пороков. Если папа по-настоящему дорожил одним из вас, презрев семью, — Джен глянула мне в глаза, — а вы предали его и подло убили… то я должна сказать «спасибо, вы спасли мир», а не «ублюдки, как вы смели». Хотя думаю я именно второе. — Я не убивал Фрэнка, — тихо, превозмогая нарастающее возмущение, возразил я. — Мне подворачивались возможности на каждом вздохе, на каждом крене, спуске и прыжке. Я был в полной мере обладателем его беззащитности, с безмятежностью ребёнка он спал рядом, а его глотка неоднократно могла встретиться с ножом, или висок — с пулей. Но встречались только его губы — с моим ртом. И он весь припадал ко мне, как был, нагая бессовестная тварь, чудовище чудовищем. — Не продолжай, я не глупая, — она перевела взгляд на Энджи. — Ну, а ты? — Моё дело тонкое — месть. Я охотился много лет, и охота увенчалась успехом. Я забрал у Фрэнсиса вещь, что принадлежала мне. Жизнь я у него при этом не отнимал. — Так кто же убил папу? — Никто, — джокер заулыбался. — Нет убийцы, нет преступления. — Тогда где он, если он жив? Или его тело, если мёртв? — Тела нет, Джен, — решился я. — Как бы глупо это ни прозвучало, но его забрали во плоти. — Куда? И кто? — она уже скептически хмурила брови. Наверняка посчитала, что мы ей сейчас религиозную лапшу на уши навешаем. Книга Еноха, вознесение и всё в том же кретинском духе. Но мы не стали отвечать. Ангел правильно рассудил, что словесные доводы не помогут. Какие доказательства? Нет их. Зато есть неоспоримый он сам, небожитель. Он немного не рассчитал с положением в пространстве и сшиб ту чашку мерзкого чая, едва не залив мне клавиатуру. Но «едва» не считается. И его крылья гордо взвились до потолка: четыре исполинских крыла, чёрно-серебряных, прямо-таки нарочно в цвет наряда женщины, превратившейся вдруг в маленькую онемевшую девочку. Вера в волшебство оправдалась, сказки сбылись? Они опоздали лет на десять, если не больше. Но всё равно настигли её — здесь, в моей унылой полутёмной серверной.