Radical: Jeneh

Что такое «долго» по меркам людей, стоящих по разные стороны одной двери? Время для них течёт неодинаково. Осмелюсь предположить, что отсутствовали мы едва ли четверть часа. Хотя мне прогулка из курилки в корпоративный фито-бар и обратно (с крюком в кладовую уборщика) показалась вечностью. Энджи запер нас в каморке с униформами на вешалках и пахнущими дезинфицирующим раствором паропылесосами, целовал меня по микроскопическим оставшимся (как он утверждал) нецелованным местам, а я — убивался от своей бессовестности. Мы так и не позвонили леди Конрад. А она наверняка волнуется за оба симпатичных чада, и за совсем родное, и за то, второе, которое… Я призвал всё мужество, чтобы отогнать от себя видение Красного Водоворота смерти. Увидел его лишь раз, во сне — и потому что попросил Эрика подарить мне то, чем они с Ангелом на правах паранормальных скотин обменивались без слов и просьб. Короче, я знаю, убедился, что Эрик может за себя постоять: и так обучен, и эдак рефлекторно способен на тройное убийство из соображений самозащиты. Но меня всё равно что-то гложет и томит. Ненавижу дурацкие предчувствия, прожорливыми червями сидящие у меня в солнечном сплетении. — Энджи, хватит, — прошептал я, заметив, что дело движется к внеплановому и экстремальному коридорному сексу. — Оставь в покое мои ключицы, нам пора возвращаться. Отведи меня, если тебе нетрудно, а сам потом хоть Берту трахай. Мне дурно. Он привычно отмолчался, поняв, что я не шучу с дурнотой. Донёс на руках, серьезный и почти милый. Чуточку похожий на человека. Хотя всё равно демон-маньяк: чувствую, что был отделён преградой не толще бумаги от его необузданного плотского желания. Счастье ещё, что у джокеров производства фабрики «Инферно» такие отшлифованные манеры, хватило сказать простое «нет». И даже предположительно раздосадованный — дверь он открыл не с ноги, догадавшись, как трепетно я отношусь к своей собственности внутри этого небоскрёба. Хорошая новость — серверная уцелела. Плохая новость — гостья в гремящих сапогах ушла. Дерьмовая новость — Эрик тоже куда-то смылся! И вот как… как тут глуповато не предположить, что они свалили вместе? В ужасе я забыл, что до сих пор одет в женское платье и накрашен. И, очевидно, забавен с гримасами страха и озабоченности на размалёванном лице. — Энджи? — Не паникуй. Обычно я не концентрируясь улавливаю его мысли, как и твои, поблизости. Но сейчас связь оборвалась. Как если бы он находился слишком далеко. Или уснул очень глубоким сном, отключился от всех и вся. Или… — Умер? Чушь. — Ещё есть вариант с комой, — в меланхоличной невозмутимости отпарировал мой готический божок. — Удобная полумера небытия для такого образцового существа, как Эрик, пограничное состояние нежизни. Пока его лунная кровь лечит возможные раны, восстанавливает сердцебиение и кровообращение. Подобно тому дню четыре года назад… когда Фрэнсис отравил его и отправил в родильную. — Джен рассказала нам далеко не всё. А ты рыбачил в её хорошенькой голове слишком скупо и деликатно. У неё есть какое-то армейское звание? И табельное оружие при себе? Она могла застрелить Эрика и бросить где-то? Бросить умирать, как она самоуверенно посчитала… — я стиснул зубы. — Её мысли ты мог бы сейчас перехватить? — Я точно не знаю их «частоту», должен сесть на свои косточки ровно и провести автонастройку. Подожди немного вот тут, — он указал в угол, куда силой виртуального телепатического трицепса уже толкнул и укатил моё громадное админское кресло, — и не шуми. — Но я молчу! — Ты в голове своей шумишь, как муниципальный парк тепловозов в брачный период. Угомони там панику, дорогой, раздай всем тёплые свитера и тарелки горячего супа. Даю слово, с Эриком не случилось ничего, чего бы он сам не захотел. Я занял кресло, расплющив собственные, как он выразился, «косточки» (не-е, «булочки» звучит изящнее), чуточку надулся из-за тепловозов, но хаотичная беготня мыслей и правда здорово доставала. И чего я маюсь? Разве как-то сам смогу помочь, если умру от волнения? Нет. И пользу принесу только в паре с всесильным Энджи. Он завис между двумя серваками, ступнями оторвался от пола. Я ждал вокруг него какого-нибудь волшебного свечения и мерцания, но зря. Крылья он тоже не разворачивал. Мало-помалу его совершенная фигура вытеснила из меня тревогу, я отпустил все трусливые мысли, и в голову тоненькой песочной струйкой потекли новые. Или старые. О Николь, Джонни Би и брошенном в сортире саквояже. Интересно, его кто-нибудь уже нашёл и отнёс на пост охраны? А сама Никки дозвонилась куда хотела? Вот закончится кутерьма с семейкой Конрадов, и попрошу Энджи сводить меня в гости к его отцу. Потусуюсь с семейкой демонов. И аккуратно обтекаемо поинтересуюсь у господина Асмодея, что получила одна сумасшедшая дамочка с Манхэттена, которая вроде бы, на словах, отказалась прибегать к помощи суккуба-разлучника. Или что она не получила. Или она просила-таки подло помощи суккуба? И тогда… тогда… Вдруг Джен — никакая не Джен, а тот самый переодетый суккуб, заказ Николь, призванный сатанинским бормотанием в полночь новолуния, чтобы отобрать у меня Эрика, отобрать прямо сейчас, а затем и Ангела умыкнуть?! — Родной, ну прекрати уже. Ты иногда такое городишь за своими цифровыми частоколами, что хоть стой хоть падай, — экс-вампир шустро телепортировался ко мне за спину и запустил прохладные руки в мои волосы. Фигово быть таким психом, как я, которому поминутно нужна терапия. Но уже сползаю от блаженства и релаксации, прикосновения к голове чертовски приятны и убаюкивают. — Джен я нашёл: она на самом верхнем ярусе Эмпайр-стэйт-билдинг, почти на радиомачте висит. Играет в подружку Кинг Конга. — А роль самого Кинг Конга какая обезьяна на себя взяла? — спросил я в безотчётном скепсисе, не до конца въехав в услышанное и, пожалуй, не поверив. — Некто широченный и мощный, в чьи мысли я проникнуть не могу. Обнесённый четырёхступенчатым барьером и дополнительным отражающим экраном. — Неужели Дэз вернулся?! — я завертелся в кресле, подскакивая, сладкую сонливость как ветром сдуло. — Можно слетать. И выяснить это, — заметил Ангел неторопливо, чуть ли не по слогам, проявляя просто невообразимую выдержку… чем мигом и приструнил меня. Его уравновешенным тоном хоть пожар тушить, хоть нимфоманок приструнивать — вместо ведёрка льда за шиворот. — Но нужно ли? Подождём. — Почему ждать? А вдруг… — Никаких «вдруг». — Но где тогда Эрик? С ней? Там же, где-то поблизости? — Глаз Зверя обеспечивает ему полную неуязвимость. И полную скрытость. Если он пропал с «радаров», значит, не хочет быть найденным. Смирись и жди. Разумеется, мне хотелось капризно закусить удила, поучаствовать в какой-нибудь беготне или даже покричать на виновных и мимопроходимцев, а не ждать… с кротостью помазанника божьего. Недовольный, я поглубже влез в своё исполинское кресло, с сожалением подумал, что после всех внутренних изменений и превращений по-прежнему обделён терпением и ненавижу сидеть сложа руки. А потому понемножку бесился, изучал в Интернете мануалы, как правильно дефилировать на каблуках, Ангел дальше массировал мне голову, волосы распрямлялись и разглаживались… И в разгар почти семейной идиллии, не нарушаемой ни случайными посетителями, ни назойливыми сообщениями в чат техподдержки, прозвучал мой запоздалый, и оттого нелепый вопрос. Даже два: — А что Женевьева забыла на радиомачте? Зачем она туда взобралась?

___________________________

/ mirror of mind — Erick /

Мне было очень неловко в первые секунды. Я ошарашил её, но больше ошарашил себя, узнаванием. Бесстрашная и ловкая, она утёрла бы нос любому ухажёру: вчерашние молокососы преданно смотрели ей в рот, а мужчины постарше явно даже на спор подкатить боялись. Она была той, что насмешливо обещала отворот-поворот движением брови, унижала и расшибала смельчаков в лепёшку мимолётным и невнимательным взглядом. И я мог точно так же рухнуть перед ней. Если бы усомнился хоть на миг, чьё это сокрушительное обаяние и сметающее презрение. Она моя сестра. Плоть от плоти Фрэнка. И когда между нами оставался шаг, она бросилась вперёд. Упала не в объятья, а в меня, в меня… как падают в чёрный омут, распрощавшись с последней надеждой. Я был ей нужен. Она боялась. Она молилась. Маленькая девочка, давно и напрасно мечтавшая о приходе отца. И он пришёл. Я — пришёл. Меня кромсало, кожу — в серые лоскуты, а мясо — в розовые лохмотья, так больно мне было всего раз, после смерти, под скальпелями в родильном отделении… и так же стало сейчас, от кошмарности и непреложности сходства. Я не был Фрэнком, и всё же был им. На несколько коротких и длинных тычков пульса. На несколько мучительно чётких беззвучных вопросов, удостоверяющих, что я не пытал людей и не поджигал их в своих домах, не расстреливал и не закапывал живьём. На несколько вынимающих душу образов в её голове: кровь на лопатах, на руках, на ноже, на властном похотливом языке — том языке, который я трогал сам во время бесчисленных поцелуев. Отец заботливо стёр их из моей памяти, но они самостоятельно восстановились вместе с другими бракованными воспоминаниями. Обступили меня во всей бесславности и уродстве. Под конец «допроса» от меня остался один тонко скрученный болевой жгут. Женевьева искренне верила в мою доброту, в невинность, как в высшую волю Господа, его указующий перст и провидение. В её счастливо блестевших глазах я был долгожданным избавлением от всех горестей, наградой и мессией. Я… тёмный, давно и прочно испорченный. Фрэнсис родил меня чудовищем, и Фрэнсис же развратил меня. Я должен был онеметь, чтобы не лгать. Чтобы спасти остатки того, что именовалось моей душой. Она не погубила меня сразу, требуя признаний. Отняла голову от моей груди, показала сосредоточенное лицо, с которого кусками отваливались маски непроницаемой вежливости и приличий — и произнесла тихо, с непонятной мне поначалу страстностью, как в горячке: — Давай сбежим?