Radical: Jeneh

Мы прижимались щека к щеке, её короткие локоны трепыхались во все стороны и гуляли по моему лицу. Чувствовать их на себе было преждевременной фамильярностью, непозволительно интимной, интимнее, чем вся наша поза — её тело, крепко прильнувшее к моему боку из боязни упасть или… Лучше не надо «или». Ярко-розовые губы сестры дрожали, приоткрытые. Непривычные и вызывающие, они смущали и нервировали меня подчеркнутой женственностью, я не боялся их, просто… до этого ко мне приближались только мужские губы. Я не хотел смотреть на Джен, да я и не мог достаточно сфокусировать взгляд — из-за крайней близости ее лица. Но я чувствовал… что её губы блестят в волнении, хотят меня. Хотят своеобразно, как не хотели все предыдущие. Порывы ветра заставляли её глаза болеть и слезиться, а в его шуме утонули бы любые крики. Но она не кричала, а шептала, выводя слова для меня будто пальцами, складывая из песчинок, чтоб я не слышал их, а сразу забирал, контур каждой буквы, узнаваемый, ложился правильно, сиял собственным смыслом, повторял то, что я как будто знал, но на новый лад, под другим углом. И стены, выстроенные вокруг меня отцом, те, что загораживали от меня мир, — начали рушиться. — Он лишил стареющих родителей права видеть тебя. И тебя лишил их пристального, не всегда приятного внимания. Поступил ли он правильно во имя секретности? Решать тебе. Честно, я никогда не была в восторге от второй бабушки. Ее имя в девичестве — Иоланта де Куапель-Локонте, аристократка до мозга костей, истинная француженка, совсем как мама. Но, в отличие от мамы — надменная, как мисс Мира, попирающая ногами стонущую землю, а головой задевающая солнце, неспособная слышать и видеть кого-то, кроме себя любимой. Оперной дивой она блистала в молодости, катаясь по столицам Европы, потом была лишь праздной мадам-белоручкой, замужем за американским миллионером, политиком и военным. Норманн Скотт Конрад романтично похитил её во время срочной службы в Бретани. Был предсказуемо очарован красотой и изысканно холодным приёмом. Жаль, что за ними скрывались алчность и расчёт. Но не мог он знать, что железная королева высасывает из кавалеров все соки, а затем выбрасывает, как пустые жестянки. Впрочем, из дедушки воспитали настоящего мужчину: щедрого, галантного, но твёрдого и целеустремленного. Он без проблем дослужился до генерала и не дал прекрасной ведьме-бретонке угробить себя или засунуть под каблук. Было естественно, то есть не подлежало обсуждению, что единственный сын Фрэнсис пойдет по его стопам. Иоланта дала ему второе имя «Бланш». Фрэнсис Бланш Конрад. Я помню, как папа бесился, когда я была маленькой, во время нередких визитов, буквально взрывался, если язвительная бабушка его так звала. Я думала, ему не нравится, что имя женское — а оно и правда женское — но потом поняла, что папу выводило из себя его значение: «чистый», «белый». Папа не был чистым и светлым… о чём нам обоим хорошо известно. Норманн, будучи единственным дедушкой, относился ко мне хорошо, даже баловал. Но вместе с бабушкой участвовал в тотальном прессинге на папу, они вместе выковали из него коварного, бешеного и изворотливого негодяя. Они виноваты тоже, правда. Не одна лишь дурная наследственность вкупе с бабушкиными диетами и таблетками во время беременности способствовали тому. В детстве многих вещей не понимаешь, потому что взрослые отказываются объяснять, отделываясь «ты ещё не доросла». Но сейчас, вспоминая, я могу поклясться, что у молодого папы были проблемы с самоконтролем. По официальной классификации у него диагностирован аффективно-экзальтированный характер, включающий псевдоспокойствие, периоды бездушной холодности, похожей на сенсорную депривацию, и перемежавшиеся со вспышками горячности и звериной злости. Всё это вредило ему, выставляло в самом проигрышном свете на фоне великолепно владеющей собой Иоланты и чёрствого отца. Но постепенно Фрэнсис отточил умение прятать себя, истинные эмоции или их отсутствие, выстраивать ложную мимику, обманывать невербальными сигналами, не раскрываться в перекрёстном огне словесных баталий, короче — защищаться и отстаивать неприкосновенность своей сумасшедшей личности. В невыносимых условиях, продиктованных семьёй, он ненавидел дом, поэтому школа была его отрадой и отдушиной. И лучший школьный друг, Чарли Блэкхарт. Чарльзом Фрэнсис мог покомандовать сам, как своим персональным рабом… устав, что дома командуют им. И Чарльз, парень грубый и простоватый, не просто позволял: он был абсолютно очарован жёстким напором и начальственными замашками, он хотел их, а потом стал от них зависим. Папа всегда умел приковать к себе максимум внимания, держать и не отпускать: учиться не пришлось, ведь это его природная харизма. Та, которую я безошибочно нахожу и в тебе. Неудивительно, что на первой же закрытой вечеринке, устраиваемой для детей богатеев, папа без труда очаровал маму. Ухаживал коротко, меньше месяца, хоть и соблюдал громоздкий старинный этикет, но во Францию за ней, например, не катался. Да и похищения к тому времени вышли из моды. Ревнивая и заносчивая бабушка искала, к чему бы придраться, но будущая невестка из знатного, фактически королевского рода Валуа слишком напоминала её саму. Выбор папы недвусмысленно указывал на тяжёлый Эдипов комплекс, но вся родня тактично промолчала. А мама, то есть Минерва, всё равно ничего не заметила. Ей, юной и прелестной, ни к чему было сравнивать себя с жёлчной сухопарой Иолантой. И нашего папу мама безумно любила. То есть до сих пор любит. Я уверена, новая нечаянная встреча с тобой в особняке твоего друга причинила ей невыносимую боль. Мне кажется, ей стоит сказать правду… ну, о том, что Фрэнсис покинул всех нас. Пусть прекратит ждать его и верить. Ты мог бы временно заменить ей сына, побыть рядом, утешить. Я буду честной до конца: ты вполне заменишь ей и самого Фрэнка. Я смотрю на тебя, а вижу — его, ты будто время назад отматываешь, в детство меня погружаешь. Это безумно, абсолютно ненормально, хоть и логично: с твоим лицом, со всей внешностью… притягательно и драгоценно, то, с чем расставаться не хотелось бы, не отпускать, и всё. Но это невыносимо. Я почти готова выкрикнуть «отец!», побыть глупой, выдержать насмешку, насмерть стоять, в тоске и в надежде — и всё ради того лишь, чтобы услышать вожделенный отклик. Но я так не сделаю, не настолько я глупа. В твоих глазах нет узнавания, что они мне ответят? Слишком чистые и не родные, взгляд участия, взгляд неравнодушия, которым папа меня в жизни бы не одарил. И, несмотря на это, я им верю, хочу верить, продлеваю свой самообман… до момента, когда твои зрачки сужаются. Из круглых — становятся вертикальными. Я должна пугаться, гадая, что ты за существо такое, но в отчаянии желаю только оборвать эту пытку и улететь головой вниз с крыши Эмпайр-стейт-билдинг, чтоб ты отпустил меня, то есть я сама разожму сцепленные вокруг тебя руки и уйду. С последней сжигающей мыслью: Blanch. Фрэнсис никогда им не был. Им стал ты. И я наконец-то ненавижу отца, даю выход своей прозревшей боли и ярости: он сотворил чудо, но для себя одного! И спрятал от всех. Спрятал тебя. Ревнивый самовлюбленный гордец. И я ненавижу его тем сильнее, что ни перестать любить его мочи нет, ни отпустить его грязную душу в царство мёртвых. Нет сил. Буквы и точки над ними развалились, раскрошенные, песок жёлтой горкой высился там, где я вобрал последнее слово. Но в Джен ещё вдоволь горечи и зла. Не выговорила, задохнулась в нехватке воздуха, в ветре, в холоде, в долго копившихся слезах. А сейчас выплакивала их, успокаивалась. И смысл моего непреклонного молчания постепенно доходил до неё. Я не был привычным комфортным собеседником, не поддерживал её гневом, сочувствием или заинтересованностью, которые легко мог прописать у себя на лице — но не прописывал. Она сказала «чудо»? Ей удобно верить в сказку. Верить в брата. Верить в семью. Видеть во мне надежду. Потому что это естественно — для них. Спасительный защитный затвор, высосанный из груди матери, взлелеянный и выпестованный из весёленьких обоев с рыбками на стенах детской, из рук розовощёкой акушерки и всей той атмосферы доброжелательности, которая, как правило, окутывает каждого отчаянно кричащего человеческого младенца с момента его выхода из кровоточащей утробы. Но я не вышел из утробы. Меня «родили» несколько седовласых мужчин, много месяцев умиравших от усталости и бессонницы, запертых в клетке кратера, пока не закончится их главный эксперимент, ведомых и гонимых вперед безжалостной волей одного — холодного и упёртого военачальника с пронзительным взглядом Горгоны. И если бы это было всё, что я мог вменить равнодушно оскалившейся судьбе. Но это только начало. Я не хочу отнимать у женщины её багровые иллюзии. Ну почему я должен?! Обнажаться, рассказывать, кто я… Произносить сухие, быстро рассыпающиеся в пыль слова. Продукт древнего раскола и дисгармонии, носитель вселенской агонии и разрушения — будем знакомы, Джен? Пожмёшь мне руку? Я не просто об этом думаю в тональности горькой иронии. Моя инаковость напоминает о себе рваным и крайне нерегулярным биением сердца, ощущением непробиваемой для пуль кожи, которой неуютно под синтетической тканью, и отведением в стороны радиоволн, которые испускает шпиль небоскрёба, чтобы они не проходили сквозь мою голову, чтобы огибали меня полностью. Я управляю осмотическим давлением кровеносной системы, выравнивая его, если вода слишком быстро покидает мои капилляры, и эти команды не отвлекают меня, отдаваясь фоново. Я могу пересчитать все свои клетки, назвать по имени или лучше номеру каждый волос на своей голове. Я не воспитан как человек, я и есть… нечеловек. И я не знаю, как половчее притвориться им, не споткнувшись и не сев в лужу. Меня не учили улыбаться, одеваться и красиво подавать свою ущербную персону на суд общества. Я был сверхмощной папиной машиной, его наполовину искусственным интеллектом, в миллионы раз превосходящим человеческий — но и только. Придаток к мозгу в виде моей души не интересовал никого — пока не появился ты, Ксавьер. И здесь я всё-таки споткнусь, залившись румянцем. Недолгая свобода научила меня пока только одному: я ненормален со своими чувствами и душевными порывами, они должны оставаться тайной. Будто быть искренним — порок. Будто само наличие души — это что-то плохое. Джен хотела сбежать из здания «RT Cyberworks», надеясь, что для продолжения нашего свидания я выберу тёмную нору, в которую захочу забиться, стесняясь своего уродства. Но я принёс её на вершину её мира — спесивой индустриальной цивилизации, благообразной и с виду благополучной, что спрутом оплела весь земной шар. Изумленная, она не вопила, но замерзала и неуклюже закрывалась от солнца. Я схватил её, заслоняя собой от рыжевато-жёлтого светила, спокойно глянул вверх: оно не способно ослепить мои глаза. Твёрдость моих рук могла казаться сестре железом, оставляющем на теле синяки и вмятины, но она не жаловалась и не просила ослабить объятье. Я же думал, что больше не желаю стесняться своей непохожести, размениваться на стыд и недостаток того, чего во мне всё равно никогда не появится. Она ни разу не посмотрела в пространство под своими беспомощно болтающимися ногами. Верила или была уверена, что я не отпущу? Я уже получил ответ. Значит, печать молчания пора ломать, вознаградив её за доверие нечеловеку. Но пропасть между нами она всё равно никогда не осознает. Я выгляжу обыкновенно, не трёхметровый, не многорукий и не покрытый зелёным фосфорнокислым эпителием. Для установки границ чуждости мало различия внутренней сущности. И даже мой хвост не убедит, что я хуже, страшнее или опаснее нечаянно заблудившегося в ваших краях космического пришельца. — Ты была совсем крошкой. Твои глаза могли что-то заметить, а уши — подслушать. Но твои выводы о том, что превратилось в историю и принадлежит прошлому, невозможны. А позже ты должна была забыть и исказить знание, собранное из старых семейных сплетен и распутывания чужих интриг. Козни Иоланты, ухаживания за молодой Минервой, само рождение нашего… отца — откуда в тебе информация? Ты лжёшь себе или мне? — Много кто лгал, но не я. Хотя мне пришлось тоже, прости. Ложь правила всем до — и я ушла с тобой подальше от шпионящих стен, чтобы поделиться, наконец, правдой. Я обманула твоих бледнокожих друзей, сказав, что вернулась в Америку после защиты диссертации. На самом деле я просто прилетела повидать одинокую маму, я никуда не возвращаюсь. Мой дом не здесь, а в Лондоне: я работаю в британской полиции. Очень многое из того, что ты мог слышать обо мне — по этой причине — ошибочно. Даже то, сколько мне лет. Минерва — настоящая женщина, леди и… Боюсь, это ни о чём тебе не говорит. Дамы не отвечают на некоторые вопросы, кокетничают и привирают, а некоторые темы для них — табу. Приврав о своём возрасте Ксавьеру, ей пришлось солгать и о моём. Мама старше Фрэнка. Сейчас ей сорок семь, а мне — двадцать пять, и с Морисом мы были женаты в два раза дольше, чем я заявила в серверной. Сам же папа, ваш великий фельдмаршал Америки, зачал меня в восемнадцать, совсем юнцом, на заднем сидении машины из кортежа французского посольства. Эту часть истории Фрэнсис переврал собственноручно, не желая выглядеть попавшим впросак дураком. Он сочинил другую версию моего появления на свет. Разумеется, папе ни черта не хотелось жениться по залёту, тем более на женщине старше него, но она забеременела буквально после первой же близости с ним, несмотря на стандартные меры предохранения. И всё, что ему оставалось делать, входило в кодекс честного человека, не желающего запятнать королевский герб Франции, а также разумно избежать международного скандала. Вопреки грязным дипломатическим шахматам, чудовищному прессингу со всех сторон и тяжёлому протеканию беременности, мама была с ним безумно счастлива. Ты абсолютно прав, я не могу ничего знать, ни о родителях, ни о злой бабке, а что помню — должна помнить смутно, недостоверно и разрозненными кусками. Поэтому информацию о семьях Конрадов, Валуа и де Куапель-Локонте мне накопал родной детективный департамент (и немного — ФБР) — в обмен на пару незначительных услуг. Кстати, в ходе так называемой архивной проверки, организованной моими друзьями и должниками, ни за кем из родичей криминальной деятельности, административных нарушений или официальных судебных разбирательств зарегистрировано не было ни разу. Что особенно горько осознавать в свете специфичных увлечений папы, разными способами умертвившего до двадцати тысяч людей: примерно по тысяче в год за свою блистательную военную карьеру. Ты и я — два одиноких рождения при его непосредственном участии… против стольких смертей. Ты понимаешь? Ты чувствуешь, как это давит? Не чувствую. Не ищи во мне союзника, не лови мой взгляд. Нет мне дела до людей, Джен. Раз уж папа одним росчерком пера погубил целую расу. Хочешь, расскажу? Нет, рано: ты помертвеешь, закроешься в себе, закаменеешь под скорлупой. А мне нужно узнать ещё столь многое… — Ты раскопала всю подноготную. Но не нашла меня. — Я бы нашла. Если б знала, что искать. Скрытность отца по части военных проектов не знала границ, я потерялась в догадках, глядя на тебя, не понимая, откуда ты взялся. Гражданских любовниц он не заводил — их бы я расколола в два счёта. А мама больше не рожала. Ей… она… — Вырезали матку. Джен опять не смогла говорить. Её собственное молодое чрево сокращалось в спазмах страха, воображаемых кровотечениях и отвращении к признакам мёртвого, только что бывшего живым. Оно боялось боли и потерь там, где сама Джен как будто бы не боялась ничего. Её разум. Но всегда оставались инстинкты. Я нащупал новую мембрану, отсекающую и ещё больше отчуждающую меня от людей. У меня другие инстинкты. — Множественные кисты и опухоли, дисплазия шейки матки и эндометриоз, — жёстко продолжил я. — Я на автомате просканировал тело мачехи во время первой встречи, нащупал разнообразные остатки выскобленного и выброшенного, затем зашитого, страдающего и лишенного способности выразить это криком или слезами. Знатная дама и настоящая леди (так ты сказала?) слишком горда, чтобы делиться своим горем даже с зеркалом, не говоря уж о каких-то подругах или психотерапевтах. Но передо мной она бессильна и раскрыта, как не самый сложный биологический чертёж. Я не болтал. Просто поджал губы, поняв, через что она прошла. А Фрэнсису, поглощённому живыми игрушками и погоней за Ощущениями, было всё равно. Минерва, верная и бесконечно любящая, олицетворяла собой домашнюю скуку и рутину, что-то доброе, образцовое, но чрезвычайно приевшееся. И была убрана на дальнюю полку. — Зачем ты это… — Рассказываю? Существую? Причиняю новую боль? Ты боишься повторить судьбу матери. Не хочешь быть на неё похожа ни в чём. Хочешь быть мужчиной и поступать с женщинами, как наш отец всегда поступал — бросать их всех, мучить безразличием. Ты хочешь реванша. Хочешь хоть раз ощутить вкус победы существа, не обременённого ничем, кроме сомнительной идеи увековечить себя во множестве зеркальных копий. Ты пожалела о скороспелом замужестве, вырвала эти страницы, начала всё с чистого листа. Но ты уже след в след ушла по стопам Минервы. Потому что рядом очутился я. И ты готова распроститься с любыми принципами, лишь бы я так и остался рядом. Ведь я так беспардонно на него похож. Идею усовершенствованной копии он воплотил с блеском и маниакальностью гения, хотя и преследовал немного другую цель. Брависсимо. Я не пробил для неё брешь этой финальной жестокостью, она не понимала меня. Мысленно обвиняла в типично мужском шовинизме. Думала, что я цепляюсь к её одежде, к попыткам вырваться из феминного образа сменой поведения и приоритетов. Но всё было маской. Опять срабатывал спасительный затвор. Вы — и мы — просто хотим любви, дышим ею. И неохотно признаёмся, от кого на самом деле ждём трепетной подачи кислорода рот в рот, мы стесняемся истинной привязанности, ведь она ломает всё, чему нас — их — учит рафинированная жизнь винтика общественного механизма. Маленькая девочка, сбежавшая в розарий не в то время и не к тем людям, проткнула и потеряла свою кислородную подушку. И с тех пор всё равно что питалась впроголодь, перехватывая кусок то здесь, то там. Но что бы сказала Джен, нарочито грубая и закалённая невзгодами фемина в брюках, упрятавшая голодающую девочку поглубже в себя… если бы поняла, что папочка держал меня на ещё более скудном, не оставляющем компромиссов пайке? В течение недели после взрыва купола военные грузовики и танки непрерывно сновали между кратером и старым грунтовым захоронением, пока не перевезли почти восемьсот мегатонн земли и песка. Вся армия принимала участие в погребении Сандре Льюны, невинно не подозревая, что именно закапывает. Наверняка получили инструкции о радиационных отходах — в духе окружавших лунный город предупреждающих чёрно-желтых табличек — и вперёд седлать экскаваторы, солдаты. Идеально вышколенная армия, выполнившая всё раньше срока, а после — искренне скорбящая о смерти главнокомандующего. Это был его последний тайный приказ. А я… при всём старании не смогу найти место гибели собратьев на карте Аризоны, вернусь и не пойму, что стою на их гигантском мавзолее. Колючую проволоку сняли, смотали и унесли вместе с разобранным забором, табличками и опорными столбами, сухую землю безукоризненно разровняли, воткнули несколько десятков кактусов и пустили по новоявленному клочку пустыни перекати-поле. Спасибо, папа. Твоя скрытность превзошла ожидания даже твоей несгибаемой и готовой к любым подлостям дочери. Она не получила и вряд ли получит этот удар в болезненно напрягшееся чрево. Я слишком добрый? Возможно, просто недостаточно жестокий, уродился таким. А когда и если доберу необходимую дозу папиной свирепости и беспощадности — всё равно не пойду по его стопам. Энджи, ты увидел во мне кровавого диктатора, ты даже потворствовал ему на углях любовной жаровни, в причудливом капризе своей демонической всесильности. Но меня притягивает путь наверх, а не вниз. Совсем не прельщает быть отребьем. Пора добавить кое-что и для тебя, Ксавьер. Ведь я тоже обманщик. Я не хотел тебя пугать своей воинствующей чужеродностью, внутренней многорукостью и зелёнокислыми сравнениями. Я монстр нездешних земель, но для тебя я хочу быть нормальным и безобидным, максимально походить на человека. Быть таким, которого ты без опаски прижимаешь к постели, которого любишь… Сзади любишь. Я прикинулся жалким безобидным трусом, чтобы ты увидел Джен первым, чтобы прощупал её и открыл в себе силу. Чтобы был смелым. Моим защитником. Знаю, ты скажешь с сарказмом, что защита мне не нужна, но будешь прав лишь отчасти. У нечеловека есть свои неслабости. Приставка «не» запутает, но ты поймёшь, ты должен. У Глаза Зверя — особая уязвимость. Уникальная. Сестра жаждет забрать меня и надышаться мной, как чудом найденной кислородной подушкой, вытянуть мою живительную силу, чтобы вернуть своему мирку краски и запахи, исправить с моей помощью ошибки прошлого. Она думает, что у неё есть на это неоспоримое право — право родства. Но я не хочу быть чьим-то избавлением, я разучил новую симфонию взаимодействия с реальностью. Во мне проснулось достаточно эгоизма, чтобы припрятать божественную силу порядка и хаоса для себя, медленно узнавать ей цену и не разбазаривать доверчиво на всех, кто ни попросит. И мне нужен мой личный сорт кислорода, он водится только в одной подушке жизнеобеспечения — в тебе. И Ангел словно отворачивает вентиль свежести и свободы, когда мы втроём. А когда мы вдвоём…

___________________________

Я трижды помер от ревности, а затем в четвёртый раз и окончательно — от облегчения. Знаком попросил экс-упыря разорвать телепатический мост на полумысли. Пусть договорит с Женевьевой без нас, насладится неумением завершать беседу, но экспромтом научится и этому. Я понял, понял… Он не хочет от нас убегать, он боится лишиться того, что целый мир отнюдь не обязательно заменит. Но сложные узоры объяснений и оправданий говорят о том, как ему колется. В серебряных венах поселились любопытство и жажда риска. Я должен превозмочь чувство собственника, обожающего спокойствие и определённость. Признать, что молодому коту не место в стоячем болоте. Заметить вновь, что бегство в широкий мир не повредит никому из нас. Вновь — так как я уже предвидел это часом ранее. Джен тащит его за руку прочь. Что ж, я позволю ему уйти. Если он сам начертает на моём теле обещание вернуться, если почувствует, как важно мне, что не я люблю, а я — любим.