Radical: Jeneh

_____________________________

/ mirror of mind — Erick /

Если сознание истинно, если разум генерирует не странную недоразвитую колченогую обманку — то я узнал, что значит «любить». Это умение ходить от противного, но ходить по кругу; мыслить двойными стандартами, отрицать и утверждать одновременно, обвиняя обе стороны во лжи; быть нелогичным, оставаясь математически стройной и рациональной моделью думающего мяса, гордо опираться на доказательства своей рациональности, но отметать их, когда… А когда попало, когда придётся, отказываясь и от них, и от логики. Совокупность признаков, делающих из эгоцентричной и неполноценной личности влюблённую жертвенную овцу, отличается от признаков самодостаточной личности, которой любовь доставляет муки жертвенного анализа и создаёт в целом видимость нездорового состояния организма вплоть до угрозы смерти — если по-волчьи не сожрать объект, который провоцирует слабость и помутнения. Такие разные следствия — травоядные и хищники — но причина у них одна: разум сдаётся под напором сумасшествия. Химически это выглядит скучно: наплыв разноцветных гормонов-туристов на аккуратные серые леса, поля и сады. Туристы ведут себя как вандалы: жгут костры, ломают деревья, жрут дымящуюся плоть леса, сосут алкоголь из прозрачных стеклянных бурдюков, орут песни и разбрасывают повсюду разноцветный мусор. Поначалу мазки радугой по серым полотнищам в новинку, кажутся чем-то прекрасным, интригующим и заслуживающим внимания. Но раньше или позже туристы съедят и выпьют всё, что принесли с собой или поймали на месте, протрезвеют и уйдут. И когда их орда свалит, местные серые жители робко выйдут из своих убежищ, изучат разорённые полянки и затоптанные посевы, поднесут окурки, битое стекло и помятые жестянки поближе к глазам и поймут: эффект незнакомой драгоценности улетучился, им оставили мусор. Мусор, который воняет, не разлагается и требует срочной уборки. Прелесть химического отравления гормонами в его кратковременности и конечности гор мусора. Прибрались раз — и порядок. Но затем, чертыхаясь, выяснили, что магия гормонов — дофамина, серотонина, адреналина и букета эндорфинов — была ложным следом радуги и единорогов. Несмотря на очевидное несоответствие желаемого и действительного, серые жители не могут протестовать против нового нашествия: у их унылого мирка есть предание о цветном мессии, вера глупая и упрямая, как и подобает всякой твердолобой вере в спасителя. И пока он не явится, каждая фальшивка цвета золотой фольги будет ненадолго принята за настоящую монету. И раз за разом им придётся прибирать мусор за весёлой алкашнёй, проклиная свою веру-доверчивость, что так легко подменой понятий превращается в аттракцион мошенников и простофиль. Зачем же они ждут и так терпеливо обманываются? Что даст им в конце концов истинный мессия, истинная любовь? Любовь — это не временное помутнение рассудка, не картонные крылья, что выдаются напрокат на час-два, а настоящие, постепенно врастающие в спину и позволяющие остаться в небе сколько пожелаешь — в ярко-голубом небе, а не сером. Та любовь, ответы о которой искал я, делает из индивида прелестную жертвенную овцу или съедающего её волка навсегда. И не оставляет за собой мусора. Её признаки формируют уравнение, где переменные варьируются до потолка и выше, включают мнимые числа, комплексные дроби, отрицательные степени и криволинейные интегралы. Я подставлял в переменные любые, самые дикие произвольные значения — и уравнение без какого-либо влияния извне трансформировалось так, чтобы решение для единственной неизвестной величины находилось. Одинаковое решение на все варианты — единица. Но корень, что всегда равен единице — это абсурд с точки зрения математики. Я вносил в уравнение ошибки, создавал элемент фатальности, который не привёл бы ни к какому решению и должен был способствовать краху всей существующей числовой рациональности. Я ждал полезной трансформации, которая всё исправит. Но невидимая рука хитрого бога любви ничего не исправляла, наоборот, добавляла новых и новых ошибок — а затем находился другой ответ, другой корень уравнения: не единица, а бесконечность. Она безупречно вписывалась в хаос, который я создавал, в тёмную и насмехавшуюся надо мной иррациональность. Как и почему это происходило? Как. И почему. В заточении у папы на дне ненавистного кратера у меня было полно времени поискать корни всех зол и добродетелей. Я прочитал больше книг, чем мне того хотелось, проглотил электронную библиотеку Конгресса и ещё оставил место под комиксы и бульварные романы. Но суммарная мудрость человечества, увековеченная на бумаге, умещалась на площади меньшей, чем кончик моего мизинца. Потому что любовь во множественных, но не слишком оригинальных сценариях: сравнивали с болезнью, наркотиками и ядами; называли слабостью, силой, ошибкой, которую лучше не совершать, а совершив раз — никогда не повторять; ей радовались и от неё предостерегали, как от самой большой напасти. Любовь ранила, преследовала и убивала, двигала прогресс, начинала и заканчивала войны. Но разгадки, что она такое, не было написано нигде. Я готов внести её в технические условия на продукт «Человек 1.0», добавить необходимые штрихи в биологический чертёж и в ответ на недоумевающий выкрик: «Что это за пьяные зигзаги поверх коры головного мозга?» — объявить, наконец, правду. Специфически организованный сбой в работе нейронных сетей, не вещество, а механический процесс и явление, завязанные на нарушениях в передаче электрических импульсов — вот что такое чувство, воспетое поэтами в веках, всего-навсего. И пропуская мимо ушей шквал негодования из-за туманности и кажущейся неточности формулировки, я задаюсь следующим вопросом: кто этот сбой устраивает? И если никто — по какой причине он возникает сам, далеко не случайно и не стихийно. Естественно ли любовь прикручена как эволюционный инструмент? Или возникла из-за ввинчивания в голову сторонних инопланетных механизмов? Я многое отдал бы за то, чтобы суметь не просто рассмотреть и изучить свой разум таким, какой он есть сейчас, но и извлечь из него лог генетических изменений, его историю, начиная с самого катархея. Мозг, сознание, разум, нейроны, сети… Я не сказал ни слова о сердце. Любовь гнездится в голове и только в ней. Сердце с его мифическим трепетом нежности ни при чём. Пусть я иногда, забываясь, готов приписывать ему мою романтичность, но всё же оно лишь усердный насос, не участвующий в хитроумных саботажных махинациях мозга, зато активно разгребающий последствия любовных катастроф и часто физически страдающий от этого. И если ты спросишь меня про душу — её нельзя продавать и получать что-то взамен. Душу можно терять по доброй воле, бросать в глухом лесу… и ждать, что её подберут какие-нибудь вожделеющие демоны и затем используют в своих странных целях. За нами нельзя охотиться и отнимать «имущество». Всё, что есть, принадлежит не нам. Но Джен думает, что может. Моё сознание сплелось с твоим в двоемыслии слияния и невозможности даже частичного смешения. А уязвимость моя заключена в Энджи. Его властью можно разбить фундаментальные законы, слить правое с левым, а верхнее — с нижним. Пусть Красный Водоворот смерти заключен во мне и я кажусь главным оружием, но именно Ангел выпускает Зверя из его клетки. И мои чувства к нему граничат с пропажей рассудка, задуванием искр разума от первой до последней, убийством всей мыслительной деятельности, потому что именно к этому он — по плану Апокалипсиса — и приводит всё и вся. Приводит к такому изощрённому, никем не просчитываемому и не подвластному отмене концу. Ты осознаёшь размах злобного гения тех, кто этот пресловутый Апокалипсис когда-то сочинил, слепив Зверя? Мир умрёт, захлебнувшись не радиацией, не злобой и не гравитационным коллапсом. Мир умрет от глупости, затонув в пучинах безумия и разучившись пониманию вещей на самом примитивном уровне, утратит фундамент, на котором стоит. И всё сколько-нибудь сложное распадётся на составные, позабыв, какие связи удерживают атомы и субатомные частицы вместе. Физики сказали бы, что исчезнет сильное и слабое ядерные взаимодействия. Но они никогда бы не объяснили — почему. Ответ во мне, искрится страшной красной кнопкой, но я тоже не знаю его. Знает только Эндж. Только он — нажмёт. Ангел, тебе вручили абсолютную власть. Это значит, ты каким-то образом заполучил абсолютное доверие тех безликих сил, что управляют миром. По чьей задумке ты всё уничтожишь — я не знаю. Но если бы ты был оружием ненависти, создали бы тебя другим, выглядел бы ты иначе, думал бы… не так. Не был бы светлым, сострадательным и гуманным. Не значит ли это, что кнопке суждено остаться в покое и не взрывать наш мир? И если Ксавьер сейчас нас не слышит… — Не слышит, — губы экс-вампира чуть заметно дёрнулись. — Беги. — Я прав? Он хочет, чтобы я ушёл, но своей воли отпустить меня ему не хватило? Чтобы ты никогда не нажал на эту треклятую кнопку? Он пожертвует любовью ко мне во спасение людей, которых знать не узнают о его благородстве? — О, что ты, тебя не в ту сторону вообще понесло. Ты всё неправильно понял. Он отнюдь не собирается тебя лишаться. Не думай больше о Звере, подумай о себе. Ксавьер даёт тебе шанс насладиться тем, чего ты так жаждал и что упустил со смертью отца, будто позабыв, к чему стремился полжизни, если не целую жизнь. Кси вытащил тебя из кратера, но разве кратер вынут из тебя? Свобода, Эрик. Свобода отправиться куда пожелаешь, в любом направлении и когда вздумается. И вернуться тоже — когда вздумается. — Но мой дом… — Твой дом — везде. Вся планета, что, как ты верно подметил, тихо ворочается в моём кулаке. А Джен — твой компас в начинающемся путешествии. Я упаковал твои вещички вчера, заранее зная развязку. Слетайте с сестрой в Мёрсери попрощаться. Заодно избавите Ксавьера от неприятного долга сообщать леди Конрад, сумели ли поладить её дети, родные и приёмные. — Почему ты всё скрыл?! Если умеешь читать будущее! А как убедительно врал сегодня про план! — Потому что ни черта я не умею, знание-то не моё. Отец открыл. Он так… забавляется. Жестоко. — А ему это зачем? — Он любит страдания. Мои страдания в меню не входили. Он опрометчиво решил, что я такой же, как он, и… Не парься. Папа уже понял промашку и извинился. — А ты не такой? — Оу. Хотите поговорить о фамильных сходствах, сын генерала-фельдмаршала, сэр? — Нет. С сыном демона-обольстителя я предпочитаю без лишних слов заниматься сексом. Телепатический мост треснул. Ровно посередине. Вниз в одушевленное и густо дымящееся Ничто сорвалось несколько прозрачных булыжников, отломившись от перил. А я — ощутил новое ужасающее чувство: чувство беспомощности и страха, когда под ногами вдруг дрожит мост, самый прочный из всех возможных. И из Ничто возникли огромные полыхающие глаза. Они не синие, они… Нет в них цвета, их заполнило доверху пламя. — Научился пощёчинам, молодец. — Прости. Я не лучше Асмодея, я… — Эрик, послушай. Я уже соблазнил тебя властью твоего сумасшедшего отца, показал его одержимость, дал распробовать кровь, дал тебе буквально всё, чем он жил. Ты на полную катушку ощутил силу его испорченности и притягательность его зла. А затем я прочитал в тебе ответ. Если кренить корабль в бурю, он перевернётся, потому что океан неуязвим и всегда побеждает в подобных поединках. Так вот: я не хочу быть твоей бурей и твоим креном. Если обеспечить солнце и усыпить волны, ты доберёшься до гавани хоть на веслах, хоть вплавь. И ни один зловредный кальмар не потащит тебя ко дну. Потому что ты этого не хочешь — даже если дно иногда возмутительно сладко подмигивает и призывает тебя сбросить громоздкий балласт доброты и вволю размяться, умерщвляя всё вокруг. — Нет, я желаю твоих провокаций. Предлагай мне снова стилет, соблазни разодрать тебе спину, срезать мочку уха… Я больше не поддамся, обещаю. — Естественно, не поддашься: ты уезжаешь. Бери Женевьеву крепко под ручку, оттолкни радиомачту и вали в радужный рассвет. Ксавьер смыл косметику и вот-вот ворвётся в наш разговор. Мы закончили. Каждый получил что хотел. — Я ничего не получил! Напортачил, как дурак, и потащил на себе груз новой вины. Что с мостом? И твои мелькнувшие глаза, жуткие… Прошу, верни как было. — Не могу. И глаза были не мои. — А чьи? Ангел! — Папочкины. И он уже вдоволь позлорадствовал. Мостик треснул, чинить его будешь ты. Потом, когда вернёшься. Не переживай. Всё это часть испытания. Он всерьёз заинтересован прогнуть тебя и проверить, насколько хорош ты в роли кровавого диктатора и насколько плох в амплуа святоши и добряка. — Он нарочно подстроил, чтобы я теперь только и думал о возвращении и о том, как всё исправить! И свобода станет моей новой тюрьмой. — Не станет, остынь. Если любовь — всего лишь серия коротких замыканий в мозговой электросети, то бояться нечего. Я изучу её, возьму под контроль, не будет ничего проще. — А если нет? Если я и тут сплоховал? — Тогда ты во всём признаешься Ксавьеру. И он спасёт тебя снова. Он же создан для этого. Его любовь превращает даже конченых чудовищ обратно в людей. Чудовища. Чудовище… И опять чужие неприятные боги забили в мою память острый гвоздь. Лицо генерала, выражение бесподобной страсти и надежды, с которым он смотрел на невысокого парнишку, еле державшегося на ногах, одетого в грязное тряпьё, вслепую обкорнавшего себе золотистые волосы, сонного, беззащитного… но вызывавшего вагон ревности, нетерпения, удивления, досады — и маленькую тележку завистливого восторга. Так кто же из них двоих был хрупким? Кто? Мост порядочно тряхнуло, перила до сих пор дрожали. Но он устоял. И трещина по центру внезапно показалась мне не такой уж глубокой и угрожающей. Я не осмелился послать Ангелу прощальный поцелуй, его силуэт просто помахал мне и растаял. А я… столько времени выбирал себе дорогу. Пора по ней идти. Отринув сомнения, послав к чёрту неуверенность, вернуться во внешнюю действительность. Там меня обступили холод, шквальный ветер, скрип антенн, тени разочарований… Но была ещё нежная щека старшей сестры, на которой застыла высыхающая слеза. И её голос-шепот, оформленный для меня песчаными вихрями в некрупные осязаемые слова. Надеюсь, я не слишком много пропустил. — …признаю свою слабость. Во всём признаюсь. Ты прав, это глупо, и мне не стать мужчиной, сколько ни рядись в обноски из старинных рыцарских доспехов. И я правда готова засунуть в жопу всё, начиная с гордости, ради того, чтобы ты остался рядом. — Я останусь. — Не хочу и не буду винить тебя за отказ, ты ничего мне не должен, но я прошу маленький шанс для нас узнать друг друга, я упрямая, я всё ещё верю в лучшее, что семья — это не пустой звук, не один лишь источник горя, нескончаемых предательств и интриг… — Джен, я пойду с тобой! Теперь она услышала. Сразу же умолкла. Сконфуженно отдала мне руку. Я взял… И прижатая ко мне щека украсилась ямочкой от бледной неуверенной улыбки.

_____________________________