Выше остальных

      Глен весь вечер просидел в размышлениях над той дурацкой фразой, которую, уходя, бросила ему Шиноа. «Глупая дура, — возмущался он, — откуда ей в её ничтожные 15 лет знать, что такое любовь?»       Почему-то перед глазами периодически проплывал тёплый образ Махиру, и особенно чётко появлялось в воспалённом воображении её сумасшедшее выражение лица, полное подлинного ужаса и дьявольской одержимости, когда Глен дрожащими руками ухватился за рукоятку своего меча.       Ей тогда было всего 16. Как раз тот самый возраст, когда девушка начинает медленно и тонко расцветать, подобно дереву сакуры, когда её юность будоражит в крови желание отдаться чему-то по-настоящему безумному, захватывающему, когда всё вокруг наполняется благоухающим ароматом её прелестного тела и становится отражением девичьей чистой души. Глен не смог сберечь эту душу и потому жестоко ненавидел себя за это: в тот роковой день он потерял не только Махиру, но и интерес жить.       Жизнь с тех пор стала обузой для юного Глена, но он никогда не поддавался искушению всё бросить и отправиться за Ней, на тот свет.       Шиноа была теперь почти в том же возрасте, что и Махиру. Она цвела ещё ярче, цветы её жизни распускались с ещё большей роскошью и красотой, поэтому неудивительно, что всё приобретало в глазах девушки любопытные оттенки.       Глен не думал, что Шиноа, как и когда-то её сестра, имела способность опрометчиво влюбляться. И на кого пал её выбор? На него? Снова? Это ли не забавно? Неужели у них это заложено в генах — обожать всяких презираемых всеми выродков, лишённых статуса и уважения?       Сначала Махиру, теперь Шиноа… Получался какой-то замкнутый круг, вращавшийся вокруг него, Глена.       Подполковник робко коснулся своего меча, и перед ним, весёлая и беззаботная, появилась Она, вернее её демоническое воплощение, принадлежащее теперь только ему. — Сестра призналась тебе в любви? — игриво улыбнулась Махиру, — хм, этого следовало ожидать. Ведь она так похожа на меня… — 10 лет назад ты поступила точно так же. — Ох, человеческая память хорошо ловит такие моменты из густой каши серых будней, сливающихся в бесконечно тянущуюся повседневность. Но ты же не забыл, что демоны не чувствуют любви? — Хотелось бы забыть. — Милый Глен, ты сможешь всё отпустить и расстаться с навязчивыми мыслями, только, — Махиру кровожадно облизнула губы, — только впусти меня в свою душу, отдайся мне… — Заткнись! — раздражённо выкрикнул Глен, и в ту же секунду Махиру растворилась в воздухе.       И зачем он снова позвал её? Не для того ли, чтобы в очередной раз успокоить свою догнивающую душу её мягкими чертами лица? Сердце тяготила чёрная тоска, от которой спрятаться было негде. Подполковник выдохнул и подошёл к разбитому окну: ветер уносил мусор и пыль в спирально кружившихся вихрях, остатки холодных солнечных лучей облизывали торчащие осколки стекла и ударяли Глену в лицо. Улица была залита золотым светом заката, и тени, медленно ползущие от обломков и разрушенных строений, пробирались к штабу в торговом центре.       Глен втянул вечерний свежий воздух в лёгкие и на миг закрыл глаза. Снова Шиноа, стоящая у двери и равнодушно глядевшая на него в пол оборота. Дважды он это не стерпит. Нельзя было позволить ей занять его мысли и нарушить душевное равновесие. Так много времени ушло, чтобы изгладилась рубцеватая душа… нет, он не подпустит к себе её, чего бы это ни стоило.       Глен с присвистом выдохнул и увалился на изорванный диван, закинув ноги на подлокотник. Через несколько минут им овладел крепкий сон, убаюкивающий его, уставшего, в своей колыбели блаженства.

***

      Шиноа благополучно добралась до своих товарищей и как можно более полно изложила всю суть разговора с подполковником Ичиносе. Конечно, о самом главном она умолчала и вела себя так весело и непринуждённо, что никто из отряда не мог заподозрить, как тяжело ей давалась улыбка и как сложно было выдавливать из себя глупые смешки и по обыкновению острые фразы. Слава Богу, наступил час сна, и Шиноа, раздевшись, с головой накрылась одеялом, отдающим запахом прелости и старья. Фу, как противно!       Утром нужно было выступать и группироваться с другими отрядами согласно приказу подполковника, но Шиноа размышляла не об этом. Она не думала о ребятах, мирно рассыпавшихся по своим углам, и не задумывалась об исходе операции. Все её мысли занимал Глен. Надо же, как глупо вышло! Шиноа не смогла сохранить прежний матовый цвет лица и покраснела, когда подполковник хлопнул ладонью по её бедру. Даже сейчас, спустя несколько часов, сердце Шиноа билось как бешеное, стоило ей только вспомнить эти минуты в кабинете у подполковника. А признание? Боже, да она бы душу продала, чтобы вернуть время назад и заткнуть себе рот своим же демоническим оружием!       «Идиотка, — корила себя Шиноа, зажмуриваясь и зарываясь лицом в подушку, — какая идиотка! Зачем я это сказала?! Дура, дура, дура, дура, дура-а-а… Лучше не думать об этом. Спи, Шиноа! Засыпай! Выбрось это из головы, ну же, давай, не думай об этом!» В итоге всё выходит наоборот: когда слишком стараешься отвлечься от какой-то назойливой мысли, как правило, она ещё больше туманит твоё сознание и действует тебе на нервы. Так и Шиноа не могла избавиться от своих размышлений.       Она ворочалась и всё время протяжно вздыхала, порываясь встать и вырваться на свежий воздух, но её словно приковало к спальному мешку. Уже ярким сиянием освещала серую комнату серебристая луна, когда Шиноа всё-таки успокоилась и стала поддаваться первым позывам сна. Мысли в её голове, прежде летавшие стаями неугомонных птиц, улеглись, а потом и вовсе исчезли. Наступали короткие часы отдыха, может быть, последние в жизни героев.