It's consuming me

Убедившись, что Тэхен уснул, Хоуп достает из-под кровати в своей спальне старый скетчбук и тихонько выскальзывает на крышу. Туман легкого опьянения, приятно скрывавший все чувства, позволявший беснующемуся разуму отдохнуть, постепенно рассеивается, и все настойчивей зудит старый шрам. Чон лезет в карман джинсов за таблетками, но не обнаруживает их. Наверное, выпали где-то. Алкоголь и таблетки. Две горсточки на бокал любой спиртовой бурды, и глубокое безразличие накрывает с головой, укутывает пеленой спокойствия до истечения срока действия успокоительных… С каждым разом этот срок все короче. Дрожащими руками он закуривает ментоловый «Парламент» и принимается просматривать рисунки в альбоме под светлеющим небом, подолгу останавливаясь на каждой страничке, выбирая из тонких линий родные руки, губы… Тайны. В каждом есть что-то снедающее изнутри, что-то, что не дает покоя, что заставляет просыпаться ночью. Во мгле учащенного сердцебиения и сбившегося дыхания ты пытаешься подавить слезы и вычеркнуть самый черный день жизни из своей памяти. Только как ни старайся, нельзя убежать от прошлого: избавиться от тени можно, только выключив свет. Хосок множество раз был готов погасить свой свет навсегда, только маленький шрам на ребрах прямо под сердцем не давал ему нажать на выключатель. Каждый раз, когда он стоял у самого края, он будто чувствовал невесомое прикосновение холодных тонких пальцев, вырисовывающих контур имени, которое он больше никогда не осмелится произнести вслух. Чон Хосок – витаминка своей компании, самый позитивный человек в пределах Солнечной системы, который своей улыбкой способен зажигать звезды. Никто ни разу не видел его в гневе, никто никогда не слышал от него бранного слова, никто никогда не видел, чтобы парень отказал в помощи. Джей-Хоуп – человек-надежда, человек – протянутая рука. Юное дарование – хорош не только в танце, но и просто счастливчик по жизни. Так говорили все, кто хоть однажды имел честь общаться с Чон Хосоком. Только сам Хосок уже давно не верил в счастье. Огонь надежды погас, потому что в этом мире больше нет человека, которому сама Вселенная продиктовала подбрасывать хворост в его костер, который своими искрами должен был зажигать всех вокруг. Вот уже четвертый год подряд 19 мая Чон совершает свой особый обряд. Он позволяет себе снять маску безмятежности и бесконечной радости ровно на сутки. Это день, когда никто не смеет с ним разговаривать, прикасаться к нему, смотреть в глаза и дарить улыбку. Почему? Ни одна душа в этом мире не знает. И никогда не узнает. В этот особенный майский день он залезает на скат черепичной крыши маленького дома на холме, с которого открывается потрясающий вид на реку Хан. В наушниках играет их песня. Парень закрывает глаза, затягивается ментоловой сигаретой и на выдохе хриплым голосом, почти шепотом промурлыкивает строчку за строчкой. Ветер будто в такт обдувает его лицо, а солнце растапливает своими закатными лучами то, что замерзло, заледенело, уже давно сгнило внутри. 19 мая – день, когда Чон Хосок утратил свою душу. Принес ее в жертву во имя подросткового максимализма, эгоизма и отсутствия всякой надежды хотя бы на намек здравого смысла в голове семнадцатилетнего подростка. Семнадцать лет – это когда «хён, я хочу курить, пойдем, спрячемся в том дворе, а то родители спалят». Семнадцать лет – это когда тебе кажется, что самое сложное испытание в жизни – выпускные экзамены. Семнадцать лет – это «я уже взрослый, но, мам, дай мне, пожалуйста, денег на новые кеды». Семнадцать лет – это быть рядом с человеком, который был тебе предназначен, но бояться признаться в этом кому-то еще, потому что два парня – это не судьба, а какая-то космическая шутка. Семнадцать лет – это кровоточащий порез на ребрах под сердцем, затянувшийся в уродливый шрам, перечеркнувший имя человека, который перестал дышать прямо на твоих руках. - Хён, вот увидишь, первое, что я сделаю, когда мы переедем в Сеул, это сдам на права – воодушевленно пролепетал черноволосый мальчишка, опуская руки на руль. – Я буду приезжать за тобой в универ, а все остальные будут нам завидовать. Старенькая KIA стояла в гараже отца Хосока вот уже несколько лет. Никто бы и не заметил ее отсутствия, поэтому Чон без зазрений совести стащил ключи с отцовского стола в кабинете. Он много практиковался на тренажере, наблюдал за отцом, месяцами заучивал все правила дорожного движения. Он был уверен, что готов самостоятельно вести машину, ведь «Хен, неважно, есть ли у меня права или нет. Главное, у меня есть знания. А теперь мне необходим опыт». - Ты бы со двора сначала выехал – усмехнулся красноволосый юноша с холодной мраморной кожей, сидевший на пассажирском рядом с водителем. Он накрыл руку Хосока, лежавшую на рычаге – Следи за дорогой. Говорят, поначалу трудно вести машину и разговаривать одновременно. Поэтому, мой дорогой донсен, очень тебя прошу, не раскрывай рта, пока в этом нет необходимости. - А сказать тебе, что твоя рука сейчас отвлекает меня даже больше, чем полуголый ты, когда я пытаюсь готовиться к экзаменам, считается необходимостью? – парировал Хоуп, а потом начал смеяться тем звонким смехом, который заряжал и воодушевлял даже в самые трудные минуты. Тем смехом, услышав который однажды пару лет назад, красноволосый почувствовал жжение на своей ключице, на месте которого через несколько дней появилось имя. Чон Хосок. Его личная надежда на «вместе навсегда». День уже клонился к вечеру, усталые люди, одетые по последнему писку офисной моды, вываливались из стеклянных зданий и сонно плелись по тротуарам, а зеваки-полицейские не обращали никакого внимания на то, что за рулем сидит совсем мальчишка. А уже через минуту их заметили, их услышали, их почувствовали. Осколки лобового стекла полетели прямо в лицо, оцарапав щеки, лоб, глаза. Хосок зажмурился, вцепившись в руль, который слишком больно уперся в грудь, ломая на своем пути пару ребер. В голове гул, шум, звуки, которые невозможно отделить друг от друга. Больно дышать. В попытках открыть глаза, Чон захрипел. Боль пронзила каждую клеточку его тела, каждый нерв. Метка, казалось, горела еще сильнее, чем изрезанное осколками лицо. Хосок прочувствовал свою боль. Стоп. Почему только свою? Он должен чувствовать испуг, отчаяние, удивление, рваную боль, да что угодно, исходившее от парня, сидевшего рядом. Своей боли уже отчаянно не хватает. Он хочет почувствовать перелом, малейший ушиб, сотрясение, что-то, что укажет на их связь. Но вместо этого он лишь задыхается от ремня, который передавил его грудь. Когда он все-таки сумел открыть глаза, увидел рядом с собой человека, которого едва смог узнать. Мраморная кожа стала совсем прозрачной под пеленой алой крови, размазанной по лицу красноволосого. Голова была наклонена под неестественным углом, а открытые глаза смотрели в пустоту. Когда их вытащили из разбитой машины, Хосок кричал что-то, уже и не помнит, что именно, захлебываясь слезами, вцепившись в его холодную руку, обнимал и был готов никогда не выпускать любимого из своих объятий. Он целовал его в лоб и молил Вселенную забрать его тоже. В тот день Чон Хосок потерял свою душу вместе с человеком, который стал для него целым миром. Нет, никто не был пьян. Нет, на дорогу не выбежал маленький ребенок, за которым не уследили родители. Нет, Хосок не отвлекся ни на секунду. Просто какой-то уставший Ким Чондже посчитал, что важнее ответить на звонок, чем посмотреть на светофор, который мгновенье назад переключился на красный. Невинная просьба какой-то женщины купить кофе по дороге домой загубила сразу две жизни. Хосок переворачивает несколько страниц, хотя каждый рисунок знаком. - Я был бы благодарен, если бы ты замер хотя бы на пару минут – возмущенным тоном протараторил красноволосый, закусывая карандаш – ты не даешь мне сотворить шедевр. - Хён, вообще-то я танцую. Это ты мешаешь мне достигнуть идеала, – обиженно ответил Хосок, но все же замер в неудобной позе. Слеза падает на бумагу и размывает контур. Трясущимися руками парень листает дальше. На рисунке два парня валяются на огромном разобранном диване в горе вещей. Карандашные наброски Хосока и его. Хоуп играет в приставку, а красноволосый обнимает его, спрятав лицо в изгибе чужой шеи. На мгновение Чон забывает, как дышать, а шрам на ребрах острой болью напоминает, что все нарисованное на страницах, лежащих в ладонях Хосока, было уничтожено самонадеянностью глупого семнадцатилетнего мальчишки. В его жизни никогда больше не будет вместе навсегда. Your past... - Хен? Чон Хосок, кто спит на крыше в такой час? – кажется, он уснул. Ну да, обняв колени и спрятав в них голову… Глупец! Между тем Тэхен накрывает одеялом, черт, а ветер на улице разыгрался, садится рядом и хватает почему-то перебинтованной правой рукой скетч бук. – Это твое? Ого, какие рисунки! - Отдай! – секундная ярость застилает глаза, и Хосок резко выдергивает альбом из чужих рук. – Не твое! Тэхен примирительно вскидывает руки и тут же хмурится, поправляя очки на носу. - Хен, пойдем в дом? - Надо бы покурить, - темно-рыжий парень достает сигареты, и с удивлением понимает, что у него осталась последняя. - Нет, тебе пора вниз, надо нормально поспать, а мне на пары, - настаивает Тэ, поднимая друга. – Ты же уже качаешься сидя. Хоуп пытается возразить, отдернув руку, но Ви оказывается сильнее, да и голова кружится так отчаянно, что спорить сил просто нет. Он позволяет спустить себя вниз, уложить на кровать и закутать в одеяло. Cкетчбук Чон крепко прижимает к груди, не решаясь расставаться с ним. Тэхен успокаивающе гладит своего хена по голове, а потом протягивает ему стакан с водой и оранжевый именной бутылек. - Я нашел их у тебя в ванной, когда искал бинт, в ящике над раковинной целый магазин таблеток. Ты же понимаешь, что это не выход, - говорит он, наблюдая, как друг залпом опрокидывает сразу несколько белых колес. - Это не выход, это надежда, - усмехается Хосок, но улыбка его впервые для Тэхена пропитана горечью и бессмысленной тупой болью. – Надежда на еще одно завтра. Your future... - Поговори об этом, ну, я не знаю, с друзьями, например. Они тебя поддержат! Поговорить с друзьями? Снова горькая усмешка. С Намджуном, который открыто отрицает соулмейтсво, даже не замечая испуганный щенячий взгляд единственного важного человека в своей жизни? Или с Юнги, у которого на уме только выебистый чертенок, но при этом чертенка слышать, понимать, принимать, он не готов, но зато «любите меня, я же так красиво плюю на весь мир»? С этими друзьями Хосоку говорить о том, какая это боль, осознавать, что не родится больше человек, при виде которого сердце будет сбиваться с ритма, что твоя однажды целая душа снова стала половинкой? Или может, поговорить с Чимином, который курит траву вместо сигарет и старается как можно реже выходить из полу реальности? С маленьким Чим-Чимом, у которого проблема еще острее, чем у Хоупа, потому что рядом, а трава помогает все меньше, и скоро в ход пойдет что-то потяжелей… С ним ему разговаривать о разбитой осколками лобового стекла жизни? Ему жаловаться на хреновое чувство юмора Вселенной, Судьбы или кто там вообще распоряжается метками? Тэхен уходит, не дождавшись ответа, а Хоупу мерещатся ярко-красные волосы и родные глаза в хитром прищуре, пока он, наконец, не проваливается в смутное забытье. - Обычно, после смерти одного из соулмейтов связь теряется окончательно. Но не в вашем случае, к сожалению, - пожилой сухонький доктор с побелевшими реденькими волосами и толстыми стеклами огромных круглых очков говорил бесцветно и тихо, однако у Хоупа дрожали колени от его слов, потому что это был уже третий прием, результаты анализов сначала удивляли, но теперь скорее пугали. Доктор смотрел из-под очков на болезненно бледного и сильно похудевшего Хоска, внимательно его изучая, чтобы вынести приговор. - Что это значит? – сглотнул парень, спрятав взгляд в пол. - Мы люди, а не машины, молодой человек, в наших программных кодах иногда случаются сбои – мутации, аномалии. В вашем случае это выражено в особом строении части соединений генетического кода, отвечающих за так называемую связь соулмейтов. Носитель вашего имени умер, его имя превратилось в ужасный шрам у вас на груди, но каким-то образом, ваше тело отрицает разорванную связь и пытается выстроить ее заново. - В смысле с кем-то еще?Я совсем уже ничего не понимаю. Связь ведь можно иметь только с живыми… Доктор печально качает головой. - Этот феномен очень редок и еще совсем не изучен, так что все сказанное мною дальше - скорее вывод философа, чем ученого-специалиста, - доктор сложил руки в замок и чуть наклонился вперед. – Ваше тело – сломанный робот, которого, скажем так, заглючило на выполнении одной и той же операции, пусть и нужды в ней уже нет. Связь соулмейтов своего рода мост, который строится с двух сторон. Так вот, ваше тело строит мост до середины, но без второго строителя мост рушится, тогда ваше тело начинает строить его снова. К несчастью, лекарства от этого нет. Слова доктора раздавались колоколом в голове Чона. - Мы пропишем вам таблетки, подобранная дозировка будет подходить исключительно вам, создание связей это не прекратит, но позволит рушить их быстрее, чем они обрушатся самостоятельно… Ни в коем случае нельзя принимать их вместе с алкоголем или какими-то наркотическими веществами, так же их нельзя принимать часто, ваше тело просто не выдержит. Ну и друзьям, понятное дело, не давайте. Ваша доза уничтожит живую связь. Хорошо, если не заберет живую душу. *** Юнги с самого утра не находит себе места. Он провожает похмельного Чонгука в школу. Огромный фиолетовый засос на шее младшему пришлось прикрыть водолазкой Мина, которая оказалась маловата и очень удачно подчеркивала подтянутое тело, так что хен заставил надеть поверх еще и рубашку. От неминуемой жары спас только невероятно холодный предливневый ветер, нагнавший ночью увесистые тучи. Чонгук сонный с невыполненной домашкой, взъерошенный и счастливый, целует его на прощание и скрывается за воротами, а Шуга достает телефон и строчит длинную смс-ку, потом матерится сквозь зубы, удаляет сообщение, закуривает и пишет снова. Your attitude... «Привет, ты как? Хоуп позаботился о тебе? Прости, что так бросил вчера, встретимся на перемене? Куплю тебе кофе» - он отправляет сообщение Тэхену и ловит такси, чтобы не опоздать в универ. Ему действительно чертовски неудобно, наверное, впервые в жизни, за поведение Чонгука. Раньше закидоны любимого его совершенно не смущали, наоборот, было очень забавно наблюдать за реакцией всех вокруг. Друзья быстро привыкли, благо, такие же психи, остальные фыркали и закатывали глаза. Больше всего Юнги доставляли публичные проявления нежности, когда младший прижимался к нему и целовал в шею или начинал шептать что угодно, щекоча дыхание ухо. Чонгука же наоборот больше заводили ссоры – он готов был выводить хена из себя двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю и еще немного. Сначала Шуга не понимал, бесился и обижался, потом привык и тоже начал получать от этого какое-то странное, мазохистское удовольствие. Но вчера Тэхен смотрел на Чонгука с нескрываемым отвращением - рыжему чужды такие страсти, и почему-то стало стыдно, захотелось не подчинить нового друга своим правилам, как обычно, а остановить все, чтобы он чувствовал себя уютно. Наверное, поэтому впервые Шуга беспокоится о ком-то кроме Чонгука. Рыжий не отвечает, и это отчего-то нервирует, хотя, возможно, он отсыпается с похмелья или уже на паре, а, может, снова уткнулся в свои рисунки. Ви кажется слегка инопланетянином, беззащитным перед странными земными порядками. Он всегда немного в космосе, даже когда сидит рядом. И с одной стороны хочется вернуть его за руку на твердую земную поверхность, с другой, его глаза зовут за собой, и очень сложно не последовать. Они проводят вдвоем немного времени, но всегда понимают друг друга почти без слов, и это нравится, и это подкупает. Неземная Вишня стала слишком быстро слишком близким другом, и теперь Юнги уже не представляет, как это – жили без Тэхена? Без его квадратных очков, без его вечного карандаша в зубах, без его квадратной улыбки и низкого голоса. Старший едва доживает до перемены – пара экономики безвозратно потрачена, ни одна умная мысль преподавателя не коснулась сознания Юнги, потому что телефон в руках все молчал. Наверное, Куки все же слишком сильно влияет на него - раньше он бы забил или даже обиделся, пафосно потом выкинул бы что-то гадкое Тэ в лицо и ушел, размашисто размахивая руками, а вместо этого он сейчас едва ли не бежит в столовую, расталкивая на ходу ни в чем не повинных людей. Ким, впрочем, обнаруживается раньше - возле курилки. Он оживленно спорит с кем-то, но завидев Юнги, тут же отмахивается от парня и бежит к зеленоволосому, выбрасывая сигарету в урну. - Хен! – радостно улыбается он, поправляя огромные квадратные очки перевязанной от запястья по локоть правой рукой. – Где мой кофе? Юнги фыркает, но тут же улыбается, не в силах сердится на парня. - Ты на смс-ки отвечать не обучен? – он кивает головой в сторону кафетерия, намекая, что кофе его именно там. -Ну, я не подумал, что это важно, - пожимает плечами Тэ, - ты же написал, где мы встретимся. - От тебя ни слуху с ночи, мало ли что могло там случиться. Хоуп не отвечает, ты тоже. Что я могу подумать? Все же вчера напились. Что у тебя с рукой? Порезался? Подрался? - Хен, - Ви прерывает его бурчание и внимательно заглядывает в глаза, лукаво улыбаясь, - ты, что же это, беспокоишься обо мне? Но Шуга стоически выдерживает взгляд и безразлично пожимает плечами. -Кто знает, что ты в пьяном состоянии можешь вытворить и где тебя потом искать. Мне одного ребенка хватает, за вторым спасибо, Намджун приглядывает, а третьего не надо. Юнги покупает кофе, и парни усаживаются за свободный столик на террасе. - Кстати о ребенке, - зеленоволосый достает из портфеля скетчбук и протягивает его Ви. – Чонгук вчера поднял, сказал, ты обронил. Рыжий неуверенно протягивает перевязанную руку и опознает свой альбом. Он как-то резко бросает «Извини за не удобства», и утыкается в кофе. Мин чувствует, что надо что-то сказать. - Он вчера был… Обычно он… Не такая истеричка, я имею ввиду… - Но Тэхен улыбается, мягко хлопая его по руке. - Для пары, чьи отношения начались с поцелуя и кулака в морду, все еще достаточно нормально. - Хоуп рассказал, да? – Юнги поджимает губы. – Как он? Чимин после таких пьянок обычно ползает по полу и умоляет пристрелить его. А Монстр стоит рядом, ржет и бегает за миниралкой. - Да уж, идеальная пара, - фыркает Тэхен. – С ним все в порядке, спит, а я порезался, когда готовил завтрак. Интересно, а что делаешь с похмелья ты? Мин пожимает плечами. - Обычно я не болею, у меня, как ты мог заметить, очень сложный случай обсцессивно-компульсивного синдрома. И у этого случая шикарная задница, черт, - он усмехается, - приходится бдить. - Хен, - Ви неожиданно пристально смотрит ему в глаза. – А ты любишь его? И тут надо бы отвести взгляд, поперхнуться кофе, задуматься… Будь это Чимин, Шуга бы закатил глаза и пожал плечами, будь это Монстр, сказал бы, что любовь умерла в обнимку с хип-хопом... Но он говорит, не задумываясь, глаза в глаза, пытаясь, наверное, поймать реакцию. - Больше жизни. Только его. Your boyfriend... Мимолетное вздрагивание ресниц. Квадратная улыбка и какая-то плоская шуточка. - Ладно, у меня еще одна пара, а потом надо бы найти Намджуна, нам проект заканчивать по истории, точнее начинать. Юнги кивает, поднимаясь из-за стола, и тут же лезет в карман за телефоном. «Литература закончилась, и ты решил, что английский это пустая трата времени? Хорошо, думаю, мой препод по социологии не будет против, если ты придешь, только переодень эти чертовы штаны! Я не готов драться со всем универом». *** Когда ты хочешь найти Намджуна - надо искать Чимина. За черной макушкой возвышается худая фигура долговязого Монстра. За мелким типографским шрифтом пронзительные глаза, которые хуже цербера. И Тэхен готов спорить, на что угодно, что имя, которое так тщательно скрывает Ким, имя Чимина. Метки это не просто какая-то абстракция, о чем так яро разглагольствует Юнги. Связь эта - заложенные в ДНК азотистые основания. И когда метка проявляется, электроны начинают излучать определенные волны на особой чистоте, эти волны чувствует соулмейт. Но когда связь становится достаточно крепкой, например, у обоих проявляется метка, другие люди могут почувствовать ее на подсознательном уровне, но не придают этому значения. Кому интересна чужая связь? Связь этой парочки едва ли не долбит по голове молотком всех… Многих… Тэхена? Почему он так уверен в том, что они соулмейты? Хотя, наверное, Хоуп тоже что-то замечает. Уж слишком он темная лошадка – молчит, улыбается, а в ванной над раковиной целый шкафчик антидепрессантов, успокоительных и снотворных. Маленькие бутылечки с аккуратно выведенным именем Чон Хосок. Да и этот скетчбук, который так яростно вырвали из рук – профессиональные рисунки совсем не уровня уличного танцора. Бывшая девушка? Парень? Тэхен останавливает разбушевавшийся поток мыслей, когда зуд на запястье правой руки становится невыносимым. Он с огромным трудом заставляет себя перестать чесаться и распутывает бинт. Мин Юнги - аккуратным наклонным шрифтом. Черные буквы на покрасневшей коже. Метка вылезшая рано утром или поздно ночью. Ким заметил ее в зеркале, когда пошел умываться, в поисках бинта он и обнаружил склад таблеток. Мин Юнги – его соулмейт. Соулмейт, который в эту связь не верит и любит одного единственного Чон Чонгука. Отчаяние захлестывает Тэхена. Отчаяние? Нет. Жалость.