Шанс на Искупление

Беллетейн. Сверкают босые ноги в отблесках рыжего пламени. Пляшут под бренчание лютни юные кметки - с цветами в распущенных волосах они похожи на лесных дриад. Ночь горит светом сотен костров, смеется на разный лад чужими голосами, дразнит запахами жарящегося съестного и разгоряченных тел. На Геральта ее чары не действуют. Ведьмак сидит вдали от всеобщего веселья, сжимая в руке подаренную кем-то в приступе пьяной щедрости бутылку, и сам не знает, зачем пришел. Здесь он особенно остро ощущает свое одиночество, свою инаковость. И ведь даже если попробовать забыться, кто-нибудь возьмет да и напомнит, как на самом деле обстоят дела. Захмелевшая девчушка, сдуру увлекшая его в танец, а после разглядевшая его глаза и отпрянувшая с испуганным писком. Недалекий добряк, от скуки завязавший с ним дружескую беседу, а вскоре уже с ужасом плюющий через плечо. Он ведьмак. Мутант. Даже нечисти легче слиться с толпой, чем ему. Но каждый год в майскую ночь Геральт исправно находит себя на пылающей кострами поляне, а вокруг пляшет, визжит, хохочет человеческий хоровод. Он вспоминает одну такую ночь. Как он бездумно скользил взглядом по раздухаренным от жары и плясок лицам и вдруг увидел затесавшееся среди них узкое и бледное, в обрамлении черных как смоль волос. Он вспоминает блеск звезды на обвивающей изящную шею замшевой бархатке. И фиалковые глаза, распахнувшиеся от удивления и совсем немножко от вины, когда он увидел ее, ищущую уединения с другим. Сейчас вспоминать об этом почти не больно. В какой-то степени даже смешно. Смешно, как он ревновал ее тогда – неистовой, совершенно не ведьмачьей ревностью. Йеннифер всегда обладала способностью разжигать в нем эмоции – порой такие, о существовании которых он даже не подозревал. Геральт делает внушительный глоток, морщится от вкуса паленого самогона на языке. Пожалуй, это пойло могло бы смело претендовать на место в его сумке – рядом с прочей гадостью, именуемой ведьмачьими эликсирами. Когда он снова поднимает взгляд, увиденное подтверждает его теорию о токсичности только что выпитого. Геральт моргает - раз, другой - но видение не пропадает. На какую-то долю секунды ведьмак отказывается верить своим глазам. - Ну, здравствуй, Геральт. Приятно видеть тебя в добром здравии. Если глаза еще могли его подвести, то слух – никогда. Никогда ведьмаку не забыть этот голос – мягкий, словно крадущийся на кошачьих лапах. Располагающий к себе. Геральт сдерживает готовое сорваться с губ ругательство. Хорошо хоть он не успел еще особо надраться. - О’Дим, - говорит ведьмак. Имя такое же фальшивое, как и производимое его носителем впечатление, но все же странным образом оно ему подходит. Геральт переводит взгляд на стоящую чуть поодаль немного сгорбленную фигуру – и его глаза непроизвольно расширяются. Только на миг, но и этого достаточно, чтобы вызвать у Господина Зеркало довольный смешок. - Прости за столь неожиданный визит. Ты, вероятно, предпочел бы провести эту ночь в гордом одиночестве, предаваясь воспоминаниям об одной черноволосой чародейке… - ведьмак сжимает кулаки, и чужая ухмылка становится шире, опаснее. – Поверь, я ценю чужое время не меньше своего и не стал бы тебя беспокоить, не будь в том крайней нужды. Геральт вздыхает, маскируя первые укольчики страха раздражением. - Может, хватит ходить вокруг да около? Чего тебе надо на этот раз? Господин Зеркало взмахивает руками, как никогда напоминая уличного торговца, пытающегося втюхать дешевый товар подороже. - Что ты, что ты! Мне от тебя – совершенно ничего. Свою часть сделки ты выполнил, что и подтверждается отсутствием портящих твое мужественное лицо закорючек. Выполнил немного топорно, не скрою, но не придираться же к таким мелочам. Геральт кидает на него мрачный взгляд, неосознанно касаясь ладонью левой стороны лица. - Как благородно. А ты ни о чем не забыл? Например, о том, что я встал у тебя на пути? - Забыл? – повторяет о'Дим. – Нет, Геральт. Ты ведь знаешь, я ничего не забываю. Однако меня искренне восхитил твой бескорыстный жест. Поставить на кон свою душу ради спасения ближнего... Полагаю, мой восторг очевиден. - Тогда повторяю вопрос: чего тебе надо? – А я повторяю ответ: мне - ничего. Но вот нашему общему знакомому просто позарез нужна эта встреча. Я бы даже сказал, что ради нее он прошел сквозь самые настоящие адские муки. Ольгерд фон Эверек едва заметно вздрагивает, так и не поднимая глаз. От Геральта не ускользает это движение. - Это правда? – спрашивает его ведьмак. Ольгерд молчит. Такое впечатление, что в присутствии о’Дима он теряет все свое красноречие. Геральт уже был этому свидетелем. Он переводит взгляд на Стеклянного человека, который смотрит на него со все той же нестираемой ухмылкой, порядком действующей ведьмаку на нервы. - Я вас оставлю, - говорит он. И, перед тем как скрыться в веселящейся толпе, слегка касается плеча неподвижно застывшего фон Эверека. - Увидимся на рассвете. На лице бывшего атамана впервые появляется какой-то отблеск эмоции. Страх? Изумление? Геральт не силен в прочтении человеческих душ. Ольгерд растерянно провожает Господина Зеркало взглядом, и ведьмаку чудится в этом какая-то странная, болезненная привязанность. Конечно, просто чудится. Когда их взгляды, наконец, встречаются, повисает неловкая тишина. Геральт нарушает ее, кивая на бревно, на котором сидит. - Выпьешь? Помешкав, Ольгерд коротко кивает и все так же молча садится рядом. Они сидят в стороне от костров, укрытые от чужих глаз тенью раскидистого дерева. И кажется, что их обнимает тишина. Как будто кто-то накинул на них невидимое покрывало, заглушающее все посторонние звуки. Геральт старается не думать, кто. Он украдкой изучает бледное заострившееся лицо, как будто видит его впервые. Отмечает, что фон Эверек действительно изменился. Особенно четко это видно по глазам. У него невидящий взгляд, направленный внутрь. За все время он так и не проронил ни слова. Геральт начинает подозревать, что Господин Зеркало просто-напросто вырвал ему язык – с него станется - когда Ольгерд вдруг нарушает тишину. - Я хотел тебя поблагодарить. Его голос звучит еле слышно и как-то хрипло, как будто ему приходится прилагать недюжинные усилия, чтобы вообще говорить. Геральта это не удивляет. Стоит лишь раз увидеть усмешку Господина Зеркало, чтобы понять, каково это – задолжать ему душу. Геральт протягивает ему бутылку. Ольгерд берет ее - ведьмак видит, как дрожат его пальцы - и делает большой глоток, не морщась, абсолютно без всякого выражения, как будто пьет воду, а не крепкое краснолюдское пойло. - Тяжело? – без лишних прелюдий спрашивает Геральт. Скорее из любопытства, чем из жалости, но все же что-то не дает ему покоя. Ему не нравится видеть фон Эверека таким притихшим, таким смирившимся. Рот Ольгерда кривится, больше по привычке. Сейчас на свет должна выйти едкая ремарка, что-то вроде «а ты как думаешь, гребаный умник?». Но он только вздыхает, устремляя вперед все тот же остекленевший, невидящий взгляд. - И да и нет, - отвечает он, глядя в пустоту. Геральту вдруг хочется его ударить. Сбить с него это проклятое оцепенение. Ольгерд, словно что-то почувствовав, смотрит на него, и порыв исчезает, оставляя после себя неуютный осадок. Ведьмак не рад этой встрече. Она заставляет его чувствовать себя виноватым. - Прости, - говорит он. Сухо, тщательно скрывая эмоции. - За что? - За то, что не сумел ему помешать. Геральт поворачивает голову, встречаясь взглядом с водянисто-серыми глазами. В них благодарность смешивается с непониманием. - Ты действительно собирался взять мой долг на себя? - Да. - Почему? - Никто не заслуживает такой участи. Одно дело – смерть, другое… - А знаешь, он не такой уж и плохой, - вдруг говорит фон Эверек. Геральт кидает на него обеспокоенный взгляд. Ольгерд улыбается – совсем немного, самым краешком рта. Это улыбка сумасшедшего. C каждой секундой Геральт жалеет об этой встрече все больше и больше. Он не забыл. Конечно же, не забыл. Пусть и не мог знать, на что обрекает Ольгерда, когда звал его на встречу в святилище. Не знал, но догадывался, что ничем хорошим это для него не кончится. Но слишком уж сильным было желание избавиться от проклятой метки и оставить эту мутную историю позади. Фон Эверека с его семейными проблемами. И О’Дима. Да, ему не хотелось иметь ничего общего с Господином Зеркало. Не хотелось быть ему должным - ни одной лишней секунды. И вот он почти освободился от всего этого. Метка исчезла, а без нее все происходящее начало казаться бредом, галлюцинацией, вызванной переутомлением и слишком большой дозой эликсиров. А теперь, когда ему с трудом удалось убедить себя в том, что все позади, фон Эверек сидит рядом и пьет то же пойло, что и он – живой, но лучше бы мертвый. Лучше в первую очередь для него самого. От него исходит тяжелая, давящая энергия смертельно больного человека – энергия обреченности. Геральту некстати вспоминаются слова старика-профессора о том, что игры со злом хуже всякой болезни. Теперь он понимает, что тот имел в виду. Ему трудно находиться рядом с фон Эвереком, потому что тот болен – хуже чем болен – и никто и ничто не в силах ему помочь. - Не такой? – наверное, в его голосе слишком много недоверия, потому что Ольгерд опять улыбается своей сломанной улыбкой. - Я ведь думал, что уже никогда не увижу все это, - подрагивающая рука с ободранными ногтями указывает на царящее неподалеку веселье. Голос становится тише, и в него тоже прокрадывается дрожь. – Там, откуда я пришел, все иначе. Можно перепутать прошлое с настоящим. Правду с ложью. Издевку с сочувствием. Потому что… Потому что все, что нас окружает – это иллюзия. И время. Оно ведь тоже иллюзорно, знаешь? Я видел, что бывает в самом конце. Он показал мне. Геральт слушает то, что больше всего напоминает исповедь безумца. Вопреки всему, ему интересно. Интересно узнать, что представляет собой ад из первых рук. - Я думал, что больше никогда не увижу тебя, ведьмак, - продолжает фон Эверек. Голос падает до хриплого шепота, и Геральт напрягает слух, пытаясь разобрать слова. – Я рад, что мне все-таки это удалось. И благодарен ему за этот шанс. Геральт молчит. Потом кивает, чтобы избежать прямого ответа. Он не может сказать, что тоже рад его видеть. А врать в такой ситуации тошно. - Не надо, Геральт. Не жалей меня. Говори как есть. - Мысли читать ты тоже у него научился? Ольгерд отвечает смешком на его неловкую попытку пошутить, и сковавшее их обоих напряжение несколько спадает. - Тут этого и не нужно. Я знаю, что не вызываю у тебя ничего, кроме жалости и презрения. И мне правда жаль, что я впутал тебя во все это. - Я тебя не презираю. - Нет? - Нет. И хватит извиняться. Сделанного не вернешь. Геральт делает еще глоток, утирает губы тыльной стороной ладони. Чуть повыше над поляной кружат сотни светлячков. Светит желтым боком убывающая луна. - Я тоже не думал, что опять тебя увижу. Кстати, если хочешь знать - выглядишь ты немногим отвратней прежнего. Даже шрамов поубавилось. Ольгерд снова смеется, и на этот раз на его лице проскальзывает тень - отражение прошлого. Возможно, таким он был когда-то давно, еще до их первой встречи. - Спасибо. Хоть какое-то утешение. Они молчат, избегая встречаться друг с другом глазами. А время идет, медленно, но неумолимо, минута за минутой. Тает, как и выпивка в бутылке. Геральт думает о том, что случится с Ольгердом наутро. Скованно, повинуясь странному порыву, он кладет руку ему на плечо. Тот тут же напрягается. - Прости, - говорит Геральт, делая движение, чтобы убрать руку. Но не успевает. Ольгерд кладет поверх его руки свою. Пальцы вцепляются в него с неожиданной силой. И больше не дрожат. Геральт поднимает глаза, вглядывается в бледное лицо, пытаясь понять, что происходит в чужой голове. Оба замирают, и воздух звенит от напряжения, когда между ними растягивается невидимая пружина. Он не уверен, кто сокращает расстояние первым. Просто в следующий момент чувствует на лице чужое дыхание, а потом сухие искусанные губы касаются его губ. Они отдают горечью и чем-то пряным. Дальше к этому добавляется вкус соли, когда по щекам фон Эверека начинают струиться слезы. Геральт сильнее сжимает его в объятиях - не стараясь успокоить, просто предлагая опору. Он глотает чужие всхлипы, водя рукой по напряженной спине в неловкой попытке облегчить неподвластную ему боль. - Мне нужно, - шепчет Ольгерд, хватаясь за его руки. – Пожалуйста, Геральт, мне нужно. В этом шепоте столько отчаяния, что Геральта тоже захлестывает его ударной волной. И если до этого у него еще оставались сомнения, сейчас сметает и их. - Пойдем, - голос звучит хрипло. Он сам себя не узнает. Он сжимает чужую ладонь, тянет за собой. Ольгерд без вопросов следует за ним, словно уже привык быть ведомым. Они бредут, утопая по колено в пьяном дурмане - подальше от огней, подальше от всех – под одобрительный смех привыкшей хранить секреты ночи. Этот смех кажется Геральту до мурашек знакомым, но он в очередной раз отметает неприятную догадку. Не сейчас. Эта ночь принадлежит только им двоим. Для фон Эверека она будет последней. Геральт понимает, что такой ночи и у него больше никогда не будет. На краю поляны тихо и спокойно. Лишь шелестит ветер в высокой траве, да перешептываются листья деревьев. Теперь на них смотрят одни только звезды. Даже луна, стыдливо отвернувшись, прячет свой лик за полотном облаков. К Геральту приходит очень отчетливое осознание, что времени осталось немного. Что все рано или поздно кончается. Похоже, что Ольгерд тоже это чувствует. Резкими, нетерпеливыми движениями он стягивает с себя кунтуш - Геральт только сейчас замечает, что одежда на нем новая и ничуть не испорченная. Покрасневшие глаза лихорадочно сверкают. Ведьмак не заставляет его долго ждать. Стянув последний сапог, он делает шаг вперед, сокращая разделяющее их расстояние. Звезды не дают достаточно света, но для него это не помеха. Протянув руку, Геральт касается тянущейся по чужой груди цепочки шрамов. Ольгерд вздрагивает, но не останавливает его. Смотрит в глаза, не отрываясь и часто дыша. Геральт ведет рукой по его телу - кожа под его пальцами непривычно теплая и грубая, совершенно не похожая на бархатную прохладу кожи Йеннифер. - Ты уверен… - начинает он, но Ольгерд только мотает головой, предупреждая невысказанный вопрос. - Геральт, заткнись. Я тебе не баба. - Я заметил, - фыркает ведьмак. Дальше слова становятся не нужны. Ни один из них не издает ни звука, когда они падают в траву, сцепившись, как два мартовских кота, зубами оставляя на коже друг друга отметины – четырехрукое и четырехногое кусачее нечто. Геральту кружит голову непонятная эйфория. Грудь распирает ощущение свободы. Больше не нужно сдерживаться и бояться причинить боль. Не нужно подбирать правильные слова, стараясь угодить. Все просто и честно. Только звенит натянутая между ними струна, которая вот-вот порвется. Такого он еще ни с кем не испытывал. И это ему нравится. Ольгерд что-то бормочет – не разобрать - и, ухватив за плечи, утягивает его в очередной неловкий поцелуй. Геральт уже не думает, не замечает царапающей лицо щетины (теперь он понимает, почему Йен каждый раз посылала его бриться), позволяя идущему изнутри чувству захватить его с головой, ныряя в него, как в самый глубокий омут. Мир сужается до стука крови в ушах, до оглушительно громкого дыхания – одного на двоих. Ольгерд держится за его плечи мертвой хваткой, чуть прикрыв глаза и кусая губы. Геральт смотрит в его лицо, когда входит в него – как можно медленнее и осторожнее, но все равно вырывая болезненный стон. Его трясет от нахлынувшего возбуждения, от запаха их пота, от ощущения обреченности – и он понимает, что уже не сможет остановиться. Он начинает двигаться, постепенно наращивая темп, и болезненные стоны становятся все громче, отчаяннее. Неровные ногти впиваются в кожу с такой силой, что кажется, к утру у него наверняка прибавится еще шрамов. Геральт не против. Он не хочет больше думать о будущем. Есть только то, что есть сейчас – один момент, растянувшийся в вечность. И, позабыв обо всем и обо всех, живя в этом единственном моменте, он наклоняется вниз, целуя уже сам. А потом хватка на его плечах ослабевает, и остается только поцелуй - долгий и страстный, приятный до зуда, и хочется делать это еще и еще, пока губы не сотрутся в кровь. Это странно и правильно одновременно. Пальцами он находит упирающуюся ему в живот напряженную плоть, сжимает, вызывая у Ольгерда тихий удовлетворенный выдох. Он чувствует, как боль и страх оставляют их наедине, уходят на второй план, открывая дорогу чистому незамутненному удовольствию. Теперь они начинают двигаться на одной волне, и в этом нет борьбы и нет больше гонки со временем. Нет, оно не останавливается, но растягивается, позволяя их глазам в очередной встретиться, зацепиться друг за друга, запомнить. По щекам фон Эверека снова текут слезы, но теперь он улыбается – тепло и искренне. Улыбка преображает изможденное лицо, делая его почти по-неземному красивым. - Спасибо, - шепчут улыбающиеся губы, и у Геральта сжимается сердце. Он не раздумывает над этим слишком долго – внутри уже растягивается та самая пружина, разжижая мысли и превращая их в бесполезную кашу. Когда его, наконец, накрывает, он на пару секунд теряется в ощущениях – настолько они сильные и ослепляющие. Все еще не приходя в себя, он сползает на траву. Фон Эверек смеется. - Чего? – спрашивает Геральт. - Ничего. Просто не ожидал от тебя такого… энтузиазма. - Заткнись, - бурчит ведьмак, на что получает еще один смешок. Больше говорить не хочется. Они лежат рядом, касаясь друг друга все еще разгоряченными телами, вдыхая исчезающую ночь. Геральт не хочет засыпать, но глаза все труднее держать открытыми. Он решает закрыть их всего на минуту, попадаясь на старую как мир удочку. Когда он открывает глаза, горизонт уже окрашен розовым и слышатся первые трели птиц. Несмотря на большое количество выпитого накануне, никаких признаков похмелья не наблюдается. Как и фон Эверека. Ведьмак встает, отряхивается, натягивая портки. В предрассветной дымке сверкают первые лучи солнца, но на душе скребут кошки. Что ж, философски решает он, не в первый раз. И не в последний. И с горьким облегчением понимает, что, по крайней мере, у него еще есть время.