Упс! Или залет по-взрослому

Что-то творилось с Сакурой, и она не могла уловить суть происходящего. Словно реальность ускользала от девушки, которая вот-вот должна была ту поймать. Учиха не просто к ней охладел, нет, он ее, кажется, убил в себе, отсекая все привязанности. А она понуро и смиренно выполняла все его приказания, пока тот поправлялся. Поправлялся, запретив к себе приближаться без приказа. Приказы, сука, вот что теперь стояло между ними и одновременно поддерживало связь. И до Сакуры, кажется, стало доходить, что же у нее было, чем она обладала до роковой ситуации с Данзо. Нет, Мадара ее не выставил, он лишь отвел ей нишу под жалкое существование. Абсолютная холодность к ней. Абсолютное бесстрастие. А в груди у девчонки все выворачивало и сукровило. Всего лишь каким-то душевным холодом Мадара превратил ее из молодой женщины, такой, сука, самоуверенной, во вновь никчемную девчонку. Сакура терпеливо жрала успокоительные, чтобы не сорваться. Чтобы не упасть ему в ноги, унижаясь при этом и умоляя хоть поговорить, хоть наорать на нее. Кабуто шепотом докладывал о самочувствии оябуна, стараясь по-доброму утешить госпожу. И честно все передавал своему хозяину, то бишь Мадаре о расспросах жены. И Учиха немо глотал услышанное, абсолютно бесстрастно переходя на другие темы. Он был жутко зол на свою женщину, которая по сей день, а прошел месяц, так и не соизволила извиниться. Орать он не желал, скандалить тоже, потому что бы въебал по этой наглой роже как минимум, а максимум бы пристегнул к батарее и выдрал. Нет, самое страшное в ответ от него — была смерть. И Хару мучилась, усмиряя свою строптивость и наглость. На второй месяц в ней что-то сломалось. Мозг. Сердце. Нервы. Дни тянулись, вгоняемые во тьму. В городе после инцидента было затишье. А потом случилось это. Как-то вечером хозяин дома приказал госпоже спуститься на чаепитие. Девушка хмурится — во рту привкус гари — жизнь горит, жизнь — не жженный сахар, не тянущаяся карамель. Темноволосый дьявол мрачен — погода в помещении грозит грозой разразиться. Им не вести светские разговоры. Ей — все мерещится кошмаром, ждет пробуждения. Ему — к ебанной матери чай, тут бы что покрепче. Да кто б его покрепче подержал. Женские пальцы лживо расслаблены. Мужские белеют, будто инеем внутренностей пораженных покрываются. Поразительно, сидеть и пить чай. Обхохочешься, да что-то в глотке мешает, кажется, ком. Да, комично. Лирикой и не пахнет, а драма разворачивается со скоростью света, вот только темно и безнадежно. Можно было бы, да по разные стороны. Надо ли? Лишь черту одному известно. Что это? Это поток мыслей, не замысловатых, расслоенных в этом ебанном чае. С лимоном и жасмином, а еще жалостью и сожалением. К черту, черты давно нарушены. Ну, ты понимаешь же. Она не верит в сахар. Хер тебе, думает парень, заглядывая на дно кружки. Кружатся, что чаинки, мысли двух абсолютно чужих. Чудится это все — точки лишь в голове, да вот только никто к сердцу не обращается. Чураются они этих сердец, словно самых наглых аферистов. Вопросами немыми все расплывалось, рассыпались мысли. Сливались воспоминания, и все осыпалось в этот чай. Ведь былого не вернешь. Разбитая чашка навсегда с трещинами. И самый лучший чай не скрасит одиночество между двумя некогда любящими людьми. Не обманет лимон, не задушит обиду жасмин. — Еще чаю? — настороженно спрашивает Хару? И хочется рассмеяться от абсурда. Муж отрицательно мотает головой. — И долго ты меня будешь на расстоянии от себя удерживать? — вдруг она выпаливает, вот черт, успокоительные дают брешь спокойствию. — Ты все еще хочешь меня убить? — его голос тих, и в глаза Учиха не соизволит смотреть — взгляд куда-то в стену, словно там самое сокровенное в его жизни происходит. И стенами загорожено все между ним и Хару. — Нет, — опускает она свою голову. Не видит, как на секунду взгляд Мадары теплеет, и хорошо. Но не из-за ее ответа, а из-за показавшихся розовых корней на голове. Вот бы и с Сакурой так было — ушла бы ее чернота из души, вытесняясь светом. Но ведь не забыть былое, что кошмарами пропитало все поджилки. Что в крови, как некий вирус. Что под веками показывается, когда закрываешь глаза. — Если хочешь, я дам тебе развод, сам дам, — вдруг он шепчет. Смотрит в янтарную жидкость. Жасмин плавает, вода его искажает. Интересно смотреть по ту сторону. — Даже так… — Сакура не может понять, что происходит. Развод? Вот так просто? — Мне противно смотреть на тебя, — приговором он выговаривает то, что его гнетет. Она гниет рядом с ним. На это просто невозможно смотреть. А Сакура, нет, Хару начинает закипать. Потому что мужчинам всегда надо хорошо продумывать свои слова наперед. Ибо Хару их трактует не так, как вкладывал в это смысл Учиха. Все дело в ебанной недоговоренности. А смысл слов начинаешь подбирать сам. Она лишь резко встает, да так, что на столе подрагивают чайник с двумя чашками. Чай проливается. У Хару тоже что-то пролилось внутри. Не то обида, не то переизбыток успокоительного. Она выходит из дома, накидывая наспех плащ. Ветер хлещет по лицу и рассудку. Мадара сидит в кресле, мрачно смотря сквозь все. Рада? Огорчена? Хуй поймешь это одичалое существо. Хару в смятении. Мир рушится буквально перед глазами. Она не понимает больше, как относиться к Мадаре. Развод. Он, черт возьми, готов развестись. Сбросить ее со счетов. Из Семьи уходят, как правило, оставляя кровавый след главе, дабы отсутствие мизинца у уходящего всегда напоминало о том, где он был. Сакура, если бы хотела, давно бы отсекла от себя все вместе с фалангой, Мадарой и прочим. Заигралась девочка, заблудилась в не цветущих садах своей сгнившей души. Хару сидела на скамеечке у моста, смотря куда-то вдаль и думая о том, как же ей быть теперь. А сердце скулило. Сердце спотыкалось о собственную дурость. Когда-то Харуно нужно было придумать повод для жизни после ее смерти. Ведь восставать из мертвых, пребывая в абсолютном разрушении — это колоссальный труд. И не о растерзанном теле речь. Грязный балласт, прогнивший изнутри кусок мяса может, оказывается, еще существовать, если придумать повод к жизни, некую мотивацию. Хару мысленно прокручивала сотни вариаций на тему смерти Мадары. И каждый раз было прекрасно, словно она погружалась в экстаз. А на деле оказалось все куда глупее и проще. Не убить ей его. Рука не поднимется. Давно бы убила. А теперь, когда он еще предложил развод, кажется, мир раскололся со всеми принципами и мотивацией. И Сакура вновь пыталась его собрать воедино, жутко боясь оказаться вне воздействия успокоительных. Нужно все, что оканчивается на «ин»: кодеин и кокаин, можно упороться спидболом, чтобы сразу, да и в гроб. Но Хару и не такое переживала. Это нужно просто пережить.

***

Учиха хмурился, глядя на гостью. Она все как раньше, горячая и страстная. Самуи томно облизывала губы, накрашенные в красный цвет. Красивая блондинка, все никак не поменяет свою прическу. — А ты все на дурнушек падок, — хмыкает девушка. С Изуной у нее тоже что-то не заладилось, а школьная страсть к Мадаре только вспыхнула с новой силой. — Жало свое убери, а? — он не в духе, мрачен и готов старой подруге шею свернуть за малейшее поползновение в сторону Харуно. Его, блядь, девочки. За всей хуйней внутри Хару все та же девочка, которая млеет от Учиха. Мадара мысленно усмехается. — Как ты? — спрашивает Самуи, искренне желая прикусить себе язык. — Относительно, — уголки его губ ползут вверх. — Ранение долго заживает. Как Изуна? — он тоже умеет бить по больному, под дых, так, что хочется захлебнуться самому. И скрыться с грозовых глаз Мадары насовсем. Но Самуи не боится. Она давно обожает этих двух братьев. И тоскливо озирается на прошлую школьную жизнь. Где они вместе общались и проводили время. — С Изуной все как обычно — ветреный мальчик, который живет одним днем и удовольствиями, — мечтательно говорит девушка, поправляя свои светлые локоны. И ждет, когда тот нагуляется и вновь придет с блядок домой, ведь его обитель — это Самуи. — Но ты его любишь, — хмыкает Учиха, устало закрывая глаза. Слышится возня у входных дверей. Сакура залетает в помещение, хочет много чего сказать. О ней. О нем. О них. Однако при виде девушки, которая некогда напала на нее, при виде парня, который улыбается так тепло, что-то меняется. Сакура лишь только молит бога успокоительных. Тихо. Просто глотай то, что видишь, и шагай медленно. — Доброго, — кивает она Самуи. Мадара что-то хочет сказать, но Хару не дает ему, резко разворачиваясь и топая на второй этаж. Это из-за него эта стерва когда-то напала на нее. И плевалось ей тогда на то, что у Сакуры рука была больна. Хару скрипит зубами и расхаживает по комнате громко, Мадара внизу точно слышит. И жажда крови, такая острая, такая ощутимая, начинает выворачивать внутренности. Горит, все внутри полыхает. Хару достает пистолет, перезаряжает. Подходит к зеркалу. Всовывает в рот дуло. Представляет, что сейчас ебанет мозги на пол. Нет, это будет очень просто. Взять и драматически уйти. Уходить надо красиво, продумывая все шаги. Грация, ебанный в рот, грация. И все мысли обрывает вибрация телефона. Знакомый номер на экране. — Слушаю, — вытаскивая дуло изо рта, тихо она отвечает. И смотрит в зеркало. — Мне нужно убрать одного человека, — раздается голос Короля Наемников. — Условия, — спрашивает девушка, хотя форма ответа утвердительная. — Приезжай, поговорим, — хмыкает в ответ Момочи Забуза. Хару ухмыляется, вот оно — возможность реализовать себя. И это не дело семьи Учиха, тут она свободная птица в расколотом небе. Она сбегает вниз по лестнице, даже не смотря на мужа и проклятую гостью. — Куда ты? — свирепо спрашивает Учиха, чуть приподнимаясь в кресле. — По делам, — безумная улыбка на ее губах лишь только еще больше настораживает Мадару. — Ты опять хочешь вызвать мой гнев? — он предупреждает, пока еще предупреждает от возможной у нее в дальнейшем черепно-мозговой травмы. — В данной ситуации у тебя нет власти, — пожимает она плечами. Выкуси, а? — Я пока еще твой муж, — тихий, но гортанный рык вырывается из глотки Мадары. — Да? — ее взгляд безумен, а улыбка походит на оскал. — Если ты уйдешь из дома… — в эту фразу Мадара старается внести все. Причем абсолютно. — Я уже мертва, понимаешь? — с горечью она говорит. Искусственный блеск темных глаз прошибает какой-то тоской. Она умирает каждый день после случая с Данзо. Мадара лишь на секунду сжимает губы в тонкую полоску, чтобы набрать в грудь воздуха, чтобы набраться чего-то там ебанного, о чем люди молчат, как жена убегает. — За ней. Отвечаете головой, — это говорит Учиха уже в трубку телефона своим псам.

***

— Как тебе? — спрашивает верзила в маске. Жуткий Забуза, чье лицо еще никто никогда не видел. — Мей Теруми? Следователь? — Сакура поперхнулась, глядя на фотографию, что лежала на хрустальной поверхности стола. — А что такого? Заказ есть заказ, — хмыкает мужчина через маску. Глаза налились кровью, и от Момочи веет жаждой. — Эта сука под меня копнула слишком сильно. — Я не работаю с таким материалом, — хмурится Хару. — Никто не хочет браться за эту шкуру, — фыркает мужчина. — Что в ней особенного? — спрашивает девушка. — Глава моего района, — закатывает глаза Забуза. — Не могу договориться. Неподкупная сука. — Мой глава района мне как-то ребра сломал, — мрачно вспомнила Хару. — Я даже не знаю. Возможно, стоит с ней просто провести правильные переговоры. — Дерзай. Если наладишь мосты — деньги дам вдвойне, — хмыкает Забуза.

***

Сакура едет в особый отдел. Глава Мей Теруми очень своеобразная дама. Ждать приходится час — обеденный перерыв все-таки. Сакура кривится от участка. Все эти люди в формах. Ее мутит. Когда высокая женщина с рыжей гривой проносится мимо Сакуры, в ноздри девушки ударяет пряный аромат парфюма. — Госпожа Теруми? — останавливает Харуно женщину, что открывает ключами свой кабинет. — Госпожа Судзуки? — приподнимая свои коричневые брови, хмыкает Мей. Надменно так, с чувством собственного достоинства. — Я к вам по делу Забузы, — кланяется Хару. И не таких сук она видела. Одна сидела сегодня в ее доме. — Проходите, — улыбается женщина, приглашая гостью. Убогий кабинет заставляет Сакуру скривиться, когда та проходит и принимает приглашение присесть в дешевое кресло. — Господин Забуза решил мне указать на мое место с помощью Палача? — задает контрольный вопрос в лоб глава особого отдела. — Так вот, дорогуша, я могу тебя сейчас же задержать на пятнадцать суток в следственном изоляторе, а потом еще на четыре месяца. Меня не запугать. Ваш Сенжу обосрался, но мне ничего не стоит сгноить тебя в одиночке, — прошипела она, злобно уставившись на Хару. Вот только той было глубоко насрать. — Вам не дают покоя повышения вашего коллеги? — хмыкнула Сакура, иронично смотря в бешеные глаза женщины. — Вам рассказать, как это работает? — Харуно тоже любит издеваться. — Взятки? — ухмыляется Теруми, прикуривая сигарету и выпуская дым прямо в лицо Палача. Сакура в другой ситуации сломала бы нос этой бабе. Но между ними стол. Сверху камера. А еще есть выдержка. Мертвые не боятся, вот в чем секрет. — Нет никаких взяток, — спокойно отвечает Сакура и тоже прикуривает сигарету. — Момочи занимается заказами по ликвидации всякого опасного сброда. Он, как и вы, заинтересован в чистоте своей территории. Просто его методы… — она облизала губы, — отличаются от ваших. Знаете ли вы о зачистке притона с малолетними проститутками? У Забузы на территории несколько игровых домов. Это ничто. Но вот притон очень сильно портил репутацию. Так вот, Момочи ненавидит, когда мусорят у него под носом. Насколько я знаю, он сотрудничал тогда с Сенжу. В итоге ликвидация прошла успешно, все несовершеннолетние отправлены в центры реабилитации по защите жертв и свидетелей. Но все лавры получил Тобирама Сенжу, который закрыл глаза на смерть ублюдков. Знаете ли, меня однажды накачали в шестнадцать лет наркотой и изнасиловали. Их было трое. Думаете, мне было бы лучше, если бы эти ублюдки гнили в тюрьме? — она по-сумасшедшему улыбнулась на секунду. — Нет, мне спокойней от мысли, что они гниют под землей. Женщина, что сидела напротив нее через стол, моргнула. И все поняла. Что Хару убила всех троих и ни грамма не сожалеет. — Возможно, в твоих словах есть доля истины, — надменно заметила Мей. — Только вот как разобраться в гранях? — Поговорите напрямую с Забузой, все просто, — подмигнула Сакура. И встала, затушив окурок прямо о стол. Предостерегая. Давая понять, что не госпожа глава тут говорит последнее слово. — И да. Помните, что я — это то, что вас связывает с гуми. Им не нужны проблемы. Им не нужны убийства и прочая херня. Они готовы платить деньги сами, лишь бы все было тихо и спокойно. Они любят тишину, — многозначительно сказала Харуно, прикладывая мизинец к губам. — А наркотики? А публичные дома? — вскипела Мей, возмущенно глядя на Хару. — Они никого не пичкают кокаином, никого не заставляют спать с проститутками, — хмыкнула Харуно, — понимаете? Разговор был закончен. Домой ехать не хотелось. И впервые в жизни появилась мысль пропасть. Просто исчезнуть. Потому что смысл существования был окончательно утерян. А о смысле жизни можно было вообще забыть.

***

Мадара вздрогнул, когда входная дверь грохнула. В помещение вошла Сакура. Вид ее был изнеможенным. — Я хочу развода, — просто сказала она. Так мертвенно и смиренно. Потому сжилась с этой мыслью. Потому что ему без нее будет лучше. Нет, не так. Ему и так без нее хорошо. Мадара замер на секунду. Значит, все-таки, он оказался прав. Горечь во рту паскудно обволакивала все. — Ты его получишь, — он не зверь. Только не с ней. Она их просто не помнит. И никогда не вспомнит. Ей без него будет лучше. Нет, не так. Ей и так без него хорошо. — А как же твое «до гроба»? — на секунду в ней все ломается. — А как же твое «ты меня изнасиловал»? — он напоминает, при этом губы в недоброй улыбке. Предостерегающий взгляд черных глаз грозит бурей разразиться. — Одним изнасилованием больше — это ничего не меняет, — произносит она смертельный приговор. Ебанная дура не в своем уме, раз ляпнула такое. — Понятно, — ярость в его глазах вот-вот вырвется ураганом и штормами. — Я была у Мей Теруми по поводу Забузы Момочи, — вдруг она выпаливает. Потому что безумно не хочет навлекать на себя его гнев. Но сказанных только что слов не вернешь. — Мне все равно, — ссужая свои огромные глаза, говорит мрачно парень. Ее слова ранили так, что хочется завыть. Но только скрежет зубов. Сакура обреченно улыбается. Ощущать конец — это ужасно. Знать, что для Мадары она ничто — губительно. Это больно, черт возьми, очень. Она подходит к сидящему парню, и рука сама тянется к нему. Он же был ее все это ебанное время, но Сакура была слепа. Удар по ее ладони. Мадара просто отбивает попытку прикоснуться к нему. Уходя — уходи. Не смей его жалеть. Не смей лицемерить. Она никогда не узнает, чего ему стоило убить себя, чтобы отпустить Сакуру Харуно. И признать существование Хару Судзуки. Учиха Мадара слишком гордый. — А мне не все равно, — тихо она шепчет, но парень не слышит. А Сакура… разворачивается и уходит. Дверь остается открытой, словно девушка питает еще надежду. Только к черту символизм. Мадара ее не смог принять. Она себя тоже. Невыносимость тяжестью падает на хрупкое тело девушки. Сакура едет в свою квартиру. Идиотка. Только что она осознала, что носит уже какое-то время фамилию Учиха. Грустная улыбка — это апофеоз. Умирать каждую минуту — алгоритм. Как теперь заново начать жить? Будучи пустой, разбитой и ненужной? Дома пылью все заросло. В душе постоянно же что-то рвется. И чай с жасмином и лимоном никогда не помогут. Но это любимое сочетание Мадары. А Учиха будет сидеть в кресле и смотреть в одну точку. Любить так сильно нельзя. Особенно умершего человека. Он не знает Хару Судзуки. Ее он не любит. И смириться со смертью любимого человека во второй раз — это сумасшествие. Если когда-нибудь судьба сведет их вновь, Мадара сделает все, чтобы больше не видеть в этом звере свою девочку. Мертвым место под землей, и призрака пора отпустить. Точку всегда тяжело поставить, потому что нужно иметь абсолютное чувство меры.