II
1 июля 2016 г., 16:39
Прошло пять месяцев. Пять месяцев с тех пор, как привезли Чимина в это ужасное место. Юноше казалось, будто прошло не каких-то почти полгода, а целая вечность.
Каждую неделю Юнги встречался с Чимином, проводил различные беседы, но так и не смог докопаться до прошлого парня. Было странно, что из всех врачей, Чимин разговаривал только с Юнги.
Наверное, в детстве все придумывали себе воображаемого друга. Мальчик, девочка или какое-то чудище, которое указывало, кто друг, а кто враг. Обычно дети создают в своем воображении образ друга, с каким бы хотели дружить в реальности. Со временем человек растет и начинает понимать, что этот друг — лишь иллюзия. Самый большой друг и самый большой враг человека — его воображение. Но у Чимина была совершенно иная ситуация: он путает свое воображение со своей памятью.
Личность шизофреника представляет собой одно цельное «я» с больным рассудком. Дробление сознания при шизофрении означает разделение основных функций личности, отделение эмоциональной сферы от логической. Сознательное отворачивается от внешнего мира и обращается к миру внутреннему, к фантазии, к воображению. В определённом смысле происходит полный разрыв с реальностью.
Юнги думал, что Чимин наделает каких-нибудь глупостей, но нет. Тот просто следовал всем правилам, не нарываясь на неприятности. Большинство пациентов на первой неделе переживали нервный срыв, но Чимин был не из большинства. Он слишком отличался. Всегда следовал правилам и никогда не выходил за рамки, установленные в этой клинике. Даже несмотря на то, что разговаривал как-то неуместно и отказывался принимать таблетки. Это должно было успокаивать, но на самом деле просто пугало Юнги до смерти. За два года он привык к тому, что пациенты сходят с ума, кричат, пытаются напасть на кого-то. Он знал, что делать в таких ситуациях, как реагировать. Но Чимин казался слишком послушным, делая всё, что ему скажут. Сумасшедшие так не поступали. У всех пациентов были истерики, потому что они понимали, что их запрут здесь, и им было страшно. Всем своим поведением Чимин показывал, что ему не страшно, что он не беспокоится о том, что застрял здесь. Он что-то задумал, и это пугало Юнги.
При последней встрече, когда Юнги попросил Чимина закрыть глаза и написать на листке то, о чем он думает, Чимин вывел маленькими, аккуратными буквами: «Душевнобольных не сажают в тюрьму. Им везде в этой жизни тюрьма». Юнги долго думал над этой фразой.
Если бы только он мог проникнуть в подсознание этого парня, пройтись по каждому каналу, заглянуть в каждый отдел, ткань, клетку, чтобы понять точную причину провалов памяти и на самом ли деле Чимин тот кем его все называют — убийца. Юнги внимательно следил за психическим состоянием Пака, он никогда еще не проявлял такой интерес к пациенту. Это было странным для него. Юнги знал, что душевнобольные — тоже разные люди: они могут молчать, вести себя спокойно, как и Чимин, но в их глазах поблескивает ярость и безумие. У этого же юноши были совершенно другие глаза, было в них что-то другое.
Когда у человека что-то случается, он может целыми днями не думать вообще. Вот она, очередная тайна человеческого мозга, которая чем-то сродни работе воспоминаний. Когда человек в тяжелейшей депрессии, он забывает о простейших вещах, таких, как гигиена или даже умение смеяться. То же самое — когда болен. Он забывает о Дне Рождения близких, о том, что собаке пора сделать прививку.
Всё то время, пока Чимин находился в одиночной палате, он размышлял о том, каким способом ему оттуда выбраться. Посторонние мысли кружили вокруг да около, и трудно оказалось заставить мысль о Чонгуке, который ни разу не появился, не захватить всю его голову. Чимин был не глуп, и он прекрасно знал, что единственный выход — быть послушным.
Юнги вошел в свой кабинет, держа в руках квитанцию и любимую голубую чашку, наполненную горячим кофе. Он подошел к столу, опираясь на его край. Юнги поднес кружку ко рту, отпивая необходимое количество горячей жидкости, и одновременно начал записывать что-то в свой блокнот. Парень лениво напевал себе что-то под нос, пытаясь нарушить тишину комнаты.
Мин любил музыку: он умел играть на нескольких музыкальных инструментах, в свободное время писал лирику к песням. Ему это нравилось. Юнги хотелось, чтобы кто-нибудь оценил его творчество, но таких людей в его жизни не находилось.
В кабинете висела камера видео наблюдения, и в маленьком ящике стола всегда лежал пистолет.
Юнги поудобнее устроился на стуле, сложив руки на груди и следя за стрелкой часов. Затем начал считать секунды. Надо сказать: то, что часы врали, здорово раздражало. Ведь каждая минута состояла только из пятидесяти девяти секунд. А как же еще одна? Что же это получается? Черт возьми, каждый час теряет целую минуту, а если учесть, что эти часы здесь висят уже много лет… то сколько же времени они упустили?
Так как каждый час теряет шестьдесят секунд, то есть минуту, выходит, что в каждых сутках не хватает двадцати четырех минут, а в неделе — ста шестидесяти восьми! Это значит, что в каждом году впустую уходит восемь тысяч семьсот тридцать шесть минут. Так… Получается, за два года, шесть месяцев, двенадцать дней, одиннадцать часов и тридцать четыре минуты, что он торчал в этом гребаном учреждении, он потерял…
Стук в дверь заставил Юнги вернуться в реальность.
— Здравствуйте, — в кабинет вошла невысокая женщина со светлыми волосами, очевидно, что это был не её натуральный цвет.
Юнги кивнул и отодвинул кружку подальше от себя.
— Что-то случилось? — он внимательно посмотрел на девушку, отходя от стола и присаживаясь на стул.
— Да, — девушка замялась, перекладывая в руках папку какого-то пациента. — Мы не можем больше держать Чимина в этой больнице. Это странно, но это первый случай, когда пациент идет на поправку.
— Что это значит? — Юнги перекинул ногу на ногу, приподнимая брови.
— Мы хотели Вам предложить один способ… Если Чимин действительно идет на поправку, то может быть, Вы возьмете его на время к себе? Это для того, чтобы убедиться, что он действительно поменялся.
— Что? — Юнги нагнулся вперед: — Вы хотите, чтобы я держал пациента у себя в квартире?
— Да, если Вы не можете, то мы поймем. Мы звонили его родителям, но как выяснилось, у него они погибли. Тогда нам придется перевести его в другую психическую больницу.
Давление в комнате повысилось, так как стало трудно фокусировать взгляд. Юнги в течение минуты смотрел в окно, затем перевел взгляд на девушку:
— Время принимать пациентов, поэтому обсудим это позже.
Девушка понимающе кивнула и ушла, оставив Юнги в кабинете наедине со своими мыслями. Он посмотрел на стол, где лежал листок с данными Чимина:
«Пак Чимин.
Реабилитационный психотерапевтический центр.
Сеул.
E12 4PP»
Участилось сердцебиение. Юнги задался вопросом, зачем он вообще это делает.
Но чем дольше он смотрел на этот листок, тем чаще билось сердце.
Он встал и подошел к окну, затем снова вернулся к столу. И снова…
Юнги сделал большой глоток кофе из своей голубой чашки. Жидкость обожгла язык и горло. Он глотнул, пропуская волосы через пальцы.
Но жить в одном доме с Чимином — означает подписать себе смертный приговор.
Юнги знал, что от Чимина можно ждать всего, чего угодно. Даже если он в больнице агрессии не проявлял, не значит, что он изменился. Всем известно, что человек, находящийся среди психов, сам становится идентичным им. Чимин не походил на простого человека, но и на человека с расстройством тоже.
Юнги глубоко вздохнул, приняв окончательное решение, и взгляд его упал на часы, которые показывали 9:00. Этим утром у него должна быть всего одна встреча, после которой он будет свободен весь день.
***
— Я знал, что ты заберешь меня, — пропел Чимин почти с ребяческой улыбкой. Юнги жил в довольно уютной квартире на окраине Сеула. Две спальни, две ванные комнаты. Если бы это было не так, он бы не взял парня к себе. — Да-да, — пробормотал Юнги, опираясь на чистый стол. — Я знал, что ты человек, который заберет меня, — юноша улыбнулся снова, посматривая на охранника, который держал его за плечи даже при том, что его запястья смыкали наручники. Чимину выдали одежду, в которой он прибыл сюда пять месяцев назад. — Не слишком радуйся, Чимин, — выплюнул Юнги, опять сожалея об этом решении уже, наверное, в сотый раз. — Они рады, что это ты. Сказали, что нет никого лучше, чтобы заботиться обо мне, — спокойно сказал Чимин. Никогда в жизни Юнги не подписывал столько документов и соглашений. На последнем листе в глазах помутнело, в то время как женщина упорно повторяла ему вещи, которые он должен запомнить: — Каждый день Вы должны звонить в больницу. Каждый день Вы должны заполнять и отправлять оценочный лист. Если он возьмется за старое, не бойтесь, звоните в полицию, — вот же черт. — Каждую ночь Вы должны закрывать все окна в его комнате и запирать дверь, чтобы избежать любой опасности. И так далее, и так далее… Чем больше женщина гудела над ухом, тем больше Юнги хотел снять с себя белый халат и просто уйти с этой работы, а потом сидеть дома в своей тихой комнате, сочиняя музыку. В последний раз коснувшись ручкой листа, он откинулся на спинку стула, пытаясь понять, за что теперь несет ответственность. Юнги, практически, только что взял к себе ребенка. После этого он наконец вышел в приемную, где уже стоял Чимин с охраной. Он болтал с каким-то человеком, прежде чем обратить свое внимание на Юнги. Парень кивнул и, посмотрев на охрану, жестом попросил их снять наручники. — Нет-нет. Оставьте их… для меня, — прервал охранников Юнги спокойным голосом. Ему вручили металлический ключ от наручников. Затем он повернулся к парню, который точно был взволнован. И в этот момент Чимин был похож на абсолютно нормального человека — переживающего и невинного. Юнги улыбнулся, забывая обо всех неприятностях, которые он буквально приглашает в свою жизнь, и просто показал подопечному жестом следовать к двери.
