Epicentrum

      Драко оказался прав. Его с Грейнджер день выдался не то, что просто «нелегким», а просто ужасно тяжелым. Неуемная гриффиндорка не упускала из своего виду ничего, мастерски подбирая для Драко работу, где бы он чувствовал себя максимально комфортно. Он приносил воду, полотенца, лекарства с Зала в крыло и обратно. Девушка позаботилась, чтобы слизеринцу не приходилось видеть кровь.       Через несколько часов работы она даже раздобыла у мадам Помфри специальное зелье, выпив которое Драко перестал реагировать на кровь. Это способствовало его присоединению к работе Гермионы. Она показала ему все самое элементарное, чем можно помочь пострадавшему, истекающему кровью.       К середине дня Малфой уже знал всё, чему научилась Грейнджер у медсестры. Девушка даже позволяла ему самостоятельно оказывать помощь, без ее присмотра и руководства.       Гермиона хоть и делала вид, что полностью доверяет работу Драко, но старалась наблюдать за ним. Она не сомневалась в нем. В первую очередь, ее волновало, чтобы ему вновь не стало плохо. Мадам Помфри ее заверила, что все будет хорошо, но это не мешало тревоге поселиться в ее душе и проявлять себя каждый раз, когда она видела, как Драко менял окровавленные повязки. Он казался сосредоточенным на том, что делал. Девушка даже поймала несколько его довольных улыбок, когда ему удавалось без труда оказать кому-либо помощь. В то же время, любуясь его маленькими победами, она признавала и то, что смотреть на Малфоя было хорошим отвлекающим занятием. Глядя на него, мысли о расставании с Рональдом уходили на задний план, даже несмотря на то, что она чувствовала его взгляд на себе и ее напарнике.       Рон Уизли приходил в бешенство, замечая, как Малфой переглядывается с его теперь уже бывшей девушкой. Конечно, он был намерен поговорить с ней, когда она успокоится, но то, что представало перед его глазами раздувало в нем ревность и ярость, какие он, казалось, никогда не испытывал.       Драко Малфой – главный мерзавец школы, враг, один из тех, кто убил его брата, а Гермиона, его девушка, открыто флиртует с ним.       Рональд не знал, ненавидел ли он сейчас ее, или презирал сам себя. Гарри предупреждал его, что мимолетные интрижки с Браун рано или поздно подведут черту его отношениям с более близким ему человеком, и он оказался прав.       Уизли признавал за собой неподобающее поведение, но не мог устоять перед игривым взглядом и задорным смехом Лаванды. Она была подобна солнцу, такая же свободная, независящая ни от кого, живущая для себя и никогда не отказывающая себе в удовольствиях. Браун умела жить. Умела и жила по своим правилам, законам и желаниям.       Гермиона была противоположна ей. В ней жила жажда помощи всем нуждающимся, наивность и доверие. Она была, как хрусталь. Задеть ее можно было чем угодно, и, каждая ссора ранила ее до глубины души. Так, словно этот хрусталь трескался и грозился разбиться навсегда.       Рон боялся. Он искренне боялся обидеть ее, задеть. И это пугало. Этот страх был сильнее, чем любовь во много раз. Связать же все это воедино он не мог. Для него не было любви без боли, которую мечтала иметь Гермиона. Он уходил на работу, и только там мог быть небрежным, не думающим о том, что говорит. Глупые, иногда резкие шутки с Джорджем не могли никого оскорбить.       И там была Лаванда. Каждый день она приходила к нему и одаривала его тем самым задорным взглядом, дарила ему радостные улыбки, что служило для него стимулом до конца рабочего дня и того момента, когда вновь придется стать бдительным и аккуратным.       Разумеется, он преувеличивал обидчивость и ранимость девушки, понимая и признавая перед собой, что он просто не ее человек. С любимыми ведь так не поступают. Если бы он хотел, то смог бы отдавать ей всего себя. Только он не хотел. Его душа просила встряски, эмоций, постоянного веселья. Даже место его работы кричало о его характере. Казалось, замечала это только Лаванда.       На самом деле, Гермиона хотела того же. Ярких чувств и эмоций. Рональд старался ее любить. Только проблема в этом и была. В старании. Это шло не от сердца. Дело привычки, знания друг друга от и до. Он целовал ее и обнимал, но мыслями был далеко. В нем не было внимания. Это было похоже на проживание двух хороших друзей, которым совместно удобнее и легче платить за квартиру.       Так и у них – ухаживания как дань вежливости и прошлому, где они выживали совместными усилиями. Столько раз Гермиона хотела поставить все точки над «и», но Рональд упрямо оставался с ней, убеждая, что любит ее. Она не знала, что в тот момент, когда его губы уверенно произносили ее имя, в его мыслях тоже происходило самовнушение.       С Грейнджер всегда было комфортно и привычно, а Лаванда была непостижимой мечтой. Она, как бабочка, влекла за собой, но не давалась в руки. Рон боялся перешагнуть порог, потому что за ним была неизвестность. Веселый и легкий нрав Браун привлекал, но насколько она была готова остаться с ним навсегда, он не знал. Так и существовал, плывя по течению.       Тем не менее, решение Гермионы стало для него неожиданностью. Да что уж, для самой девушки это стало шоком. Просто она почувствовала, что больше не может терпеть это унижение; осознала, что Рон просто боится сделать этот шаг. Ей вновь пришлось сделать все самой. Она устала тянуть на себе отношения, и решила перерезать этот канат взаимного несоответствия друг другу.       Грейнджер позже увидела Браун. Та действительно была ранена, и Уизли не отходил от нее ни на шаг, стыдливо отводя взгляд, когда карие глаза смотрели на него.       Рон не мог этого объяснить. Ультиматум Гермионы во времена их отношений расставил все по своим местам. Он ограничивал себя, избегал Лаванду, делал все, чтобы сдержать обещание перед своей девушкой.       Это работало. Гермиона перестала нервничать, все чаще лучезарно улыбалась ему и одаривала его нежностью, но он чувствовал себя ограниченным. Рамки ее требования были запретной чертой, которую хотелось, но было страшно перейти.       Когда начались проблемы в Хогвартсе, и Рон увидел Браун вновь, все рухнуло к чертям. Уизли помнил, как увидел ее вновь в подвале, куда все бежали в попытке спастись от Пожирателей. Лаванда была такой слабой. Она дрожала и плакала в испуге, а по ее лицу с волос стекала кровь. Конечно же, он больше не думал о том, что ему нельзя с ней контактировать. Уизли бросился к ней сразу. До сих пор по его телу бегут мурашки при воспоминании о том, как это – сжимать в своих руках девушку, которая являлась ему в снах, была его главным желанием и сущим кошмаром во плоти одновременно. Он предавал все, во что верил. Предавал Гермиону и все, что у них было, но в тот момент, его разум посылал к дьяволу все угрызения совести. Его волновало лишь то, что в своих руках он сжимает главное сокровище.       Пусть Лаванда казалась ветреной, и отношение многих к ней было недоброжелательным. Пусть его осуждали, и он читал это во взгляде каждого, кого видел в подвале. Даже в глазах Гарри, который ничего не говорил, зная о том, как нелегко было его другу.       Только вот Поттер, в действительности, испытывал куда больше, чем это выражали его глаза. Он смотрел на Рона и Лаванду и не понимал, как можно было променять Гермиону на эту девушку.       Гарри лучше других знал, что сердцу не прикажешь. В нем самом был ураган эмоций, но гриффиндорка, которой Рональд когда-то клялся в любви, заслуживала куда больше, чем Браун. Каждый раз, слыша звонкий смех Гермионы, видя ее блестящие от счастья глаза и слушая с упоением ее истории из жизни, Поттер все больше отодвигался от своего друга из-за гнева, что так старательно скрывался за доброй улыбкой и понимающим выражением лица. Он отказывался признавать, что раздражающий смех Лаванды Браун был «музыкой», что блеск ее глаз «вызывал желание жить», а ее треп мог вызвать хоть сотую долю интереса историй его подруги. Гарри отказывался понимать, что Браун могла хоть чем-то мериться с Гермионой.       Сейчас мальчик-который-выжил был раздираем противоречиями. У Рона всегда был очень странный вкус, но за выбор, который он в итоге сделал, Гарри впервые в жизни захотел ударить его. В то же время Поттер видел Гермиону, улыбающуюся Драко Малфою и разделял негодование Уизли, хоть и признавал, что тот больше не имеет права выражать свою точку зрения на это.       Гарри понимал, что никто из его друзей не заставит его выбирать, с кем общаться дальше, но все же испытывал дискомфорт. Ситуация менялась на глазах, и он не мог подстроиться. Драко Малфой всегда был с Гермионой, которая раньше на дух его не переносила. Рональд был верен Грейнджер, но сейчас не отходил ни на шаг от Браун, а сам Гарри растерянно смотрел по сторонам, стараясь найти себе занятие подальше от больничного крыла. Он был не у дел и осознавал это.       Друзья, которых всегда можно было застать вдвоем, были в разных сторонах одного помещения с людьми, которым никогда не симпатизировал сам Поттер. Только его теперь и не спрашивали об этом. Во времена их настоящей дружбы даже незначительный флирт с Чжоу производил фурор и пересуды у друзей, а сейчас им было все равно. У всех началась своя жизнь, а Гарри как связующий фактор пришел в негодность.       Всё, что ему оставалось, это уйти на осмотр территории с еще четырьмя аврорами. Сегодня были не его смены, но, на счастье или горе, один из парней, что должен был выйти в этот день, почувствовал себя плохо, и Поттер сразу же вызвался его подменить. Это был его маленький способ бегства от себя.       Гермиона Грейнджер также практиковала этот метод. Аккуратно перебинтовывая незначительную рану одного из студентов, полученную при падении во время нападения на школу, девушка увлеченно разговаривала с раненым обо всем, что только приходило в голову. Это отвлекало ее от сверлящего взгляда Рона и довольного, хоть и настороженного взгляда Драко, у которого после последней перевязки появилось пару минут на отдых.       О Малфое девушка отказывалась думать. Она перешла все мыслимые и немыслимые пределы внимания, что уделяло ее сознание ему. Вопрос, что сорвался с ее губ, пока они были в туалете, вызывал чувство стыда. Гермиона понимала, что лезет туда, куда ее не просят. Тем не менее, Малфой вел себя так, словно этого вопроса не было.       Грейнджер ни за что бы не догадалась, как слизеринца терзали ее слова. Она сомневалась в его верности, но даже не знала, как пошатнулась уверенность самого Драко. Задумавшись о том, что говорил ему Флоренс и о признании самому себе, что поцеловал бы ее, если бы не разум (черт бы его побрал), Малфой не мог совладать с собой.       Проведя бок-о-бок с девушкой, что заботилась о других, как о родных ей людях, не жалея себя, он всё больше думал о том, как Уизли мог упустить ее. Грейнджер, в его понимании, была настолько же прекрасна, насколько отвратительным был Уизли.       Драко почти смирился с тем, что гриффиндорка занимает его мысли, объяснив это себе, как хорошее замещение более глобальных проблем.       Так, например, за своими попытками понять, как выстраивается его отношение к Грейнджер, он совсем не замечал эти озлобленные презрительные взгляды на него, как на оправданного Пожирателя. Малфой не слышал и не прислушивался к ворчанию и перешептываниям за своей спиной, всецело отдаваясь тому, что делает, или наблюдению за тем, чем занимается Гермиона.       Однако мысли о ней вели его к вопросу о верности, где непременно всплывал образ Астории, и это повергало Драко в уныние. Он предавал ее и был ничем не лучше того же Уизли. Нет, парень не представлял, как предается любовным утехам с гриффиндоркой, но уже то, что он признавал ее привлекательность; то, что смотрел на нее, вызывало отвращение к самому себе. Малфой чувствовал, что не достоин Астории. Впрочем, как и Гермионы. Для обеих он был никчемен. Эти мысли разрушали его привычное самообладание, меняя настроение от счастливого, благодаря тому, что он полезен, до отвратительного, от того, что он жалок и презирает Уизли за свое же отражение в нем.       Поток его мыслей был прерван очередным пострадавшим. Мужчина был ранен в живот и находился в лежачем состоянии. Его состоянию ничего не угрожало, и требовалось лишь сменить повязку, чем и должен был заняться Малфой по поручению Грейнджер.       Уверенно справляясь с возложенным на него заданием, Драко ощущал неимоверное спокойствие от присутствия своей наставницы. Периодически переводя на нее взгляд, он замечал ее поощрение, что добавляло ему сил и чувства собственной значимости. Постепенно парень начал понимать, что решение Гермионы вернуться было верным для них обоих. Однако очень скоро его спокойствие было прервано.       Вбежавший в больничное крыло третьекурсник сказал Грейнджер, что МакГонагалл требуется ее помощь, на что та, кивнув слизеринцу, убежала вслед за мальчишкой.       Тревога тут же сковала Малфоя, едва он остался один. Разумеется, он уже знал, как действовать в той или иной ситуации, но его уверенность таяла на глазах. Парень боялся любой возможной непредвиденной ситуации, и, как говорится, чего боишься, то и случается.       Через полчаса после размеренной работы с бинтами паника Драко достигла Апогея. В больничное крыло авроры принесли своего раненого товарища. Он наткнулся на подобие мины в лесу. Никто не ожидал, что Пожиратели прибегнут к такому способу ведения борьбы. Волшебнику оторвало ногу до самого колена. Он истекал кровью. Помимо этого, все оставшееся тело было усыпано осколочными ранениями.       Мужчину опустили на свободную кушетку, и мадам Помфри подозвала к себе Драко. Подавив в себе ужас и ком в горле, парень осторожно приблизился к раненому. Тело сковал приступ страха, и Малфой лишь осматривал лицо мужчины, который был все еще в сознании.       Пострадавший что-то говорил, периодически срываясь на крик. Его глаза казались огромными, а по щекам текли слезы. Не нужно быть медиком, чтобы понять, что он был в шоковом состоянии.       Мадам Помфри давала ему все новые и новые дозы обезболивающего зелья, но почти не предпринимала попыток обработать раны. Лишь стерла с лица кровь и удалила осколки, застрявшие в коже.       Малфой хотел закричать, что мужчине срочно нужно обработать раны, остановить кровотечение и дать какое-нибудь усыпляющее зелье, но он не мог вымолвить и слова, лишь ошарашенно переводя взгляд с аврора на медсестру и обратно.       Минуты казались часами, и Драко не мог даже осознать, сколько прошло времени, прежде чем мадам Помфри закончила поить волшебника зельями и отвела Малфоя в сторону.       – Мистер Малфой, я хочу Вас попросить побыть с этим мужчиной, – шепотом произнесла женщина, с сочувствием посмотрев на раненого, что закрыл глаза и, наконец, перестал кричать.       – О чем? У него не прекращается кровотечение! – впервые за все это время Драко смог произнести хоть что-то. Он непонимающе смотрел на медсестру, пытаясь понять, почему она бездействует.       – Мистер Малфой, это бесполезно. Побудьте с ним, чтобы ему не было одиноко. Поговорите с ним. Его супруге уже сообщили о случившемся, но думаю, она не успеет, – сокрушенно ответила мадам Помфри, посмотрев на Драко, лицо которого бледнело по мере осознания.       – Вы хотите сказать, что..., – сглотнув начал он, но медсестра прервала поток его мыслей, кивнув, подтверждая недосказанное.       – У него нет шансов. Возможно, он продержится еще час-два, но я не уверена. После таких ран, удивительно, что он не умер сразу же. В общем, прошу Вас, Драко, проявите сострадание к умирающему, – закончила женщина и направилась к другим больным, кого еще нельзя было записать в ряды мертвых.       На ватных ногах Малфой вернулся к кушетке и, пододвинув к ней табурет, уселся на него. Тихий скрип от дряхлой мебели побудил мужчину, лежавшего с закрытыми глазами, посмотреть на севшего рядом. Раненый тяжело дышал. Каждый вздох для него был подобен бою за себя самого, а каждый выдох – риск выдохнуть жизнь.       Драко видел его в первый раз. На вид волшебнику было около сорока. Его лицо уже покрывали морщины, но блеск глаз давал ему фору лет в пять.       – Я умираю, да? – прохрипел мужчина, чем сразу же поставил Малфоя в тупик. Из его рта часто вылетали оскорбления, унижения, даже одно из запрещенных – «Империо», но он никогда никому не говорил о скорой смерти.       – Всё будет хорошо, – выдавил Драко, старясь не выдать голосом свои эмоции.       – Брось, парень, я чувствую… Сарре уже сказали? – встревоженно отозвался волшебник.       Слизеринец догадался, что речь идет о жене, и требуется лишь подтвердить, но каждое слово давалось едва ли не тяжелее, чем аврору, лежащему перед ним. Малфой был поражен тем, что видел, и его хватило лишь на кроткий кивок, который, к счастью, был замечен.       – Хорошо. Парень, в куртке… нагрудный карман. Возьми. Передай ей, – резко вдыхая и выдыхая воздух, произнес мужчина.       Драко с трудом понимал его, но все же следовал поручению. Из кармана он извлек конверт, на котором аккуратным почерком было написано, кому адресовано письмо.       – Скажи ей… я люблю… пусть не плачет, – бормотал мужчина.       Малфой кивал и обещал обязательно передать, ощущая предсмертную агонию аврора. Вновь подступивший ком к горлу дал о себе знать, но Драко упорно отмахивался от непрошеных слез. Сжав руку аврора, он вместе с ним переживал происходящее. Последние судороги в попытках вдохнуть воздуха закончились тихим хрипом, и мужчина замер, так и не закрыв глаза, в ужасе смотря на Драко, единственного, кто был с ним в это мгновение.       Еще несколько минут Малфой смотрел в широко раскрытые испуганные глаза, направленные на него, не решаясь провести рукой и закрыть их, не смиряясь с тем, что здесь только что была сама смерть.       Наконец, совладав с собой и крепко сжав в одной руке конверт, он провел ладонью по лицу аврора, закрыв ужас прихода смерти.       Поднявшись, Драко собрался оповестить мадам Помфри о смерти волшебника, но наткнулся на Гермиону. Она стояла в слезах, не решаясь сказать что-либо, переводя растерянный взгляд с Драко на покойника. Малфой молча кивнул, подтверждая ее догадки.       Очевидно, она только подошла, и не застала последние минуты, но увиденное произвело на нее не меньшее впечатление. Сдерживая всхлипы, она медленно подошла к Драко, на лице которого словно отразилась вся боль того мужчины, и обняла его.       Не думая, парень крепко обхватил Гермиону и, нагнувшись, опустил голову ей на плечо, практически уткнувшись лицом в ее шею. Он громко, но рвано выдохнул в попытках успокоиться. Грейнджер прижалась к нему сильнее и, стараясь успокоить, осторожно погладила его по спине.       – Всё будет хорошо, – пробормотала она, но Драко это было не нужно. Ведь он то же самое сказал тому аврору, а правдой это не было. Грейнджер тоже лгала, и они оба знали это, но принять не получалось.       Тишина, что обволакивала помещение, за окнами которого уже стемнело, не привносила необходимого покоя. Скорее, напротив, она была липким холодным прикосновением смерти, что забрала одного и, непременно, заберет кого-то еще.       Это была могильная тишина, что обрушивала на всех реальность новой войны. И здесь уже не было двух полюсов, вроде Гарри Поттера и Волан-де-Морта. Здесь не было явных лидеров, не было уверенности и надежды. Исход мог быть любым.       Стоя в объятиях друг друга, Драко и Гермиона отчаянно искали помощи для своих душ, искали тепла, чтобы растворить в нем сковавший обоих страх. Каждый молил, чтобы все закончилось, и тишина обрела иное звучание. Это и произошло в очередной извращенной версии.       Двери больничного крыла распахнулись, и на пороге появилась женщина лет тридцати. По ее виду было понятно, она бежала сюда так быстро, как только могла. Драко сразу же понял: это была Сарра.       Отстранившись от Гермионы, он в три шага достиг растерянной женщины, лицо которой уже было заплакано, но глаза выражали явное недоверие.       – Что с Дастином? – всхлипнув спросила она, испуганно смотря на Драко. Он неуверенно вложил в ее дрожащие руки конверт и произнес:       – Он просил Вас не плакать и хотел передать, что любит Вас. Простите, – размеренная речь Малфоя оборвалась, когда голос дрогнул, поэтому, поспешно обойдя супругу аврора, он покинул крыло, отчетливо слыша крики вдовы за захлопнувшимися за ним дверями.       Гермиона наблюдала за женщиной, что упала на колени перед кушеткой, на которой лежал ее умерший муж, и не сдерживала слез. Так страшно осознавать, что человек умирает, а ты больше не можешь ему ничем помочь, кроме как быть с ним до последнего вздоха. Сегодня эта участь выпала Драко.       Грейнджер так старалась не подвергать его лишним усилиям, а все равно не вышло. Она как раз помогала МакГонагалл восстанавливать защитное поле в школе, когда в Зал вошла мадам Помфри и оповестила, что аврора, которого принесли его коллеги, спасти невозможно.       Узнав о том, что медсестра оставила с умирающим Драко, девушка кое-как поборола в себе желание поскорее вернуться в больничное крыло, чтобы быть рядом.       Истекающий кровью волшебник, потерявший конечность и лишенный возможности выжить, не должен был остаться с Малфоем. Драко просто не вынесет этого. Не каждый врач способен остаться равнодушным, когда умирает его пациент. О Драко и говорить нечего. Тем не менее, помощь МакГонагалл была первостепенной, поэтому девушка прикладывала все усилия для того, чтобы раньше освободиться.       Закончив, она сразу же бросилась в больничное крыло под удивленные взгляды друзей и знакомых. Ей было все равно, что Уизли практически ходил за ней по пятам, якобы преследуя какие-то свои цели. Он старательно делал вид, что это просто совпадения. Гермиона упорно игнорировала его присутствие. Другие просто не решались заговорить с ней о проблемах между ней и Роном. Это единственное, что радовало ее сегодня, не считая успехов Драко.       Как она ни старалась погружаться в заботы о раненых, в помощь директрисе, ее голова была полна мыслями о Малфое. И она бежала в больничное крыло, надеясь застать его там. Вспомнив об умирающем, она тихо открыла двери и прошла внутрь, остановившись прямо за спиной Драко, который приподнялся, чтобы закрыть глаза аврору. Ее сердце сковала боль. Она боялась увидеть лицо слизеринца, потому что знала: при всей его выдержке он не вынесет этого.       Грейнджер оказалась права. Малфой повернулся к ней, и она увидела до ужаса бледное лицо и покрасневшие глаза, что не выражали ничего и были страшны в своей пустоте. Словно и в них больше не было жизни.       Драко молча смотрел на нее, словно спрашивая, что теперь делать и как вообще жить. Она бы не смогла ему ответить, даже если бы он задал вопросы вслух.       Все, что Гермиона могла сделать, чтобы смягчить его боль – это поддержать его. Подойдя к нему, она привстала на цыпочки и обхватила его шею руками, позволяя сжать себя крепким рукам. Почувствовав на своей шее прерывистое дыхание, девушка прошептала что-то о том, что всё будет хорошо, понимая, что для них обоих это лишь ложь во спасение.       Грейнджер не знала, сколько они простояли так до того, как были отвлечены шумом входной двери. Драко тут же отстранился от нее и направился к вошедшей женщине. Отдав ей конверт, что он сжимал в руке все это время, он что-то произнес и тут же вышел, а женщина, не замечая Гермионы, бросилась к своему мужу.       Девушка смотрела на нее, силясь придумать, чем она может помочь, но на помощь тут же пришла мадам Помфри, отпустив ее отдыхать. Грейнджер не стала возражать, используя возможность, чтобы скорее покинуть это место, что давило на грудную клетку, сковывало движения и проникало в сознание.       Двигаясь по коридору, Гермиона обратила внимание, что за окном уже наступила ночь. Ее идея выйти на улицу и пройтись была отброшена. Сейчас страшно даже находиться в Хогвартсе в толпе народа, а быть на улице в кромешной темноте одной – еще хуже.       Решив, что более ей заняться нечем, она решилась пройтись по Хогвартсу и, дойдя до спальни, отправиться спать.       Около часа она разгуливала по уцелевшим коридорам, вспоминая, как она боялась быть пойманной здесь. Сейчас страхи стали более весомыми, чем наказание после уроков. Боязнь умереть в муках, потерять близких, не отстоять свободу в войне. Она ведь знала, что будет, если Пожиратели выиграют. Если ей сохранят жизнь, то продадут в рабство или упекут в Азкабан до конца ее дней. В любом случае, шанс выжить для таких, как она, был куда меньше, чем у любого чистокровного волшебника.       Вспомнив о главном блюстителе чистоты крови – Драко Малфое, Гермиона почувствовала острую необходимость найти его. Ведь после случившегося, она даже не знает, куда он ушел.       Решив, что, если, обойдя Хогвартс вдоль и поперек, ей не довелось его встретить, он точно должен быть у себя, гриффиндорка отправилась в крыло, где находились специально отведенные для прибывших добровольцев комнаты.       Интуиция не обманула, когда, остановившись перед дверью с табличкой «Д.М.» и постучав в дверь, она услышала хриплое: "Входи".       Робко приоткрыв дверь, гриффиндорка обнаружила Малфоя, сидящим, прислонившись к кровати спиной, перед камином. Рубашка была полностью расстегнута. Волосы взъерошены. В руках была бутылка, и Гермионе не нужно было даже прикладывать усилия, чтобы понять, что в ней не какой-нибудь компот.       Драко проигнорировал ее появление и то, как она присела около него. Грейнджер не знала, что сказать. Она чувствовала вину за то, что оставила его одного в больничном крыле, за то, что ему пришлось со всем этим столкнуться в одиночку.       – Прости меня, – прошептала девушка, боясь разрушить выстроенное им единение с самим собой до ее прихода.       Малфой не ответил, но повернул голову и посмотрел ей в глаза, словно силясь понять, насколько правдивы ее слова. Гермиона выдержала взгляд и добавила:       – Я не должна была тебя оставлять одного там.       – Глупо, – протянул Драко внезапно, сделав глоток из бутылки, и вновь отвернулся к камину.       – Что глупо? – спросила Гермиона, стараясь уловить связь с ее извинением.       – Глупо просить прощения за то, что нам придется пережить еще не раз, где худшим вариантом будет смерть кого-то из нас, – спокойно ответил парень.       Алкоголь давал о себе знать, позволяя смело говорить то, что на трезвую невозможно даже представить.       – Ты не умрешь, – твердо произнесла Гермиона, вслед за Драко переведя взгляд на камин.       Услышанное побудило Малфоя вновь перевести взгляд на девушку, что зачарованно смотрела на языки пламени и думала о чем-то своем. Это создавало ощущение, будто сказанное принадлежало совсем не ей.       – Почему ты говоришь обо мне? – внезапно задал вопрос Драко, чем загнал в тупик Грейнджер. Она не знала ответа на этот вопрос. Просто почему-то это показалось важнее, чем «мы не умрем» или «никто не умрет».       – Наверное, потому что это, прежде всего, тебя волнует, разве нет? – собравшись с мыслями, озвучила Гермиона первое, что могло быть более аргументированно, нежели подсказывали ее ощущения.       – А если я скажу, что это не так? – усмехнувшись, ответил Драко, вызвав у Грейнджер целый рой вопросов, из которых она задала самый логичный, на ее взгляд.       – И что же тогда?       – Возможно, меня больше волнует, выживешь ли ты, – задумчиво сказал Малфой, не сводя глаз с девушки. Она чувствовала себя не уютно, и это ощущение заметно усилилось после его ответа.       – И я выживу, – чопорно констатировала гриффиндорка, игнорируя взгляд в свою сторону.       – Не страшно умереть. Страшно быть тем, на глазах у кого умирают близкие люди, Грейнджер, – философски выразил свою мысль Драко, вновь пригубив из бутылки, опустевшей более, чем наполовину.       – Когда умираешь медленно, это тоже страшно, – в тон ему произнесла Гермиона и, кажется, сама испугалась, что сказала это вслух. Делиться с Драко своими страхами не входило в ее планы. Парень, в свою очередь, не нашелся с ответом и замолчал, вновь обратив свое внимание на огонь.       – Знаешь, Грейнджер, я бы на самом деле посоветовал бы тебе уйти сегодня, но вместо этого впустил тебя, – внезапно раздались слова в тишине.       Гермиона повернула голову и встретилась со серьезным взглядом серых глаз. Он искал на ее лице ответ на свою реплику, искал причину, почему он поступил так.       – Ты боишься одиночества, Драко, – объяснила Грейнджер то, что он не мог себе истолковать. Однако парень не считал это причиной и в этот же момент убедился в этом.       – Не все поддается объяснению, Гермиона, и я не боюсь одиночества, – сразу же ответил тот, не сводя глаз с гриффиндорки.       Она вновь сидела рядом с ним плечом к плечу. Малфой знал: если все так и будет продолжаться, если девушка не испугается, не разозлится или не найдет способ переключить его внимание на что-то другое, его рассудок сдастся под влиянием алкоголя, стресса и общей атмосферы.       – Тогда чего ты боишься? – задала вопрос девушка, ощущая нарастающее напряжение в комнате.       – Я боюсь быть отвергнутым, – едва слышно произнес Драко и отставил почти пустую бутылку в сторону.       Гермиона внимательно наблюдала за его действиями, старательно избегая рассматривания его тела, которое расстегнутая рубашка не скрывала. Фигура бывшего квиддичного ловца не могла быть плохой, но здесь было видно, что Малфой работал над собой, помимо игры и после школы. Взгляд приковывали широкая крепкая грудь и мышцы пресса. Девушка хорошо помнила, как ее обнимали крепкие руки. Это не кстати всплывшее воспоминание совсем не облегчало задачи игнорировать Драко.       – Можно подумать, ты знаешь, что это такое, – шутливо ответила Гермиона, вздрогнув от неожиданно близко оказавшегося парня. Он сидел вплотную к ней, смотря прямо в глаза и о чем-то размышляя.       – Я могу узнать это прямо сейчас, Грейнджер, и ты это знаешь, – произнес парень почти шепотом и чуть наклонился в ее сторону. Инстинктивно девушка отклонилась назад, почти вжавшись в кровать за спиной.       – Советую подумать тебе об Астории, – произнесла контрольную фразу Гермиона, неосознанно ругая себя за это.       Драко напрягся, но лишь на мгновение. В его голове имя невесты растворилось в один миг, оставив лишь горькое послевкусие, которое он, наверняка, испытает на утро, если не остановится прямо сейчас.       – Или тебе об Уизли? – спросил в ответ Малфой, и напряжение перешло на гриффиндорку.       – Это тебя не касается, – сдержанно ответила она, поднимаясь с пола. – Мне лучше уйти.       Едва девушка сделала несколько шагов к выходу и собиралась открыть дверь, как те самые сильные руки, о которых она думала, обвили ее плечи. Гермиона замерла в оцепенении, не зная, что предпринять.       – Не уходи сейчас, – раздался шепот сзади.       – Драко, это неправильно. Меня не должно быть здесь. Я пришла, чтобы удостовериться, что с тобой все в порядке, – выдохнув, сказала Гермиона. Она врала, безудержно врала ему, но еще больше – себе.       Малфой развернул девушку лицом к себе и вновь посмотрел в глаза. Грейнджер отвела взгляд, ощущая себя в ловушке из закрытой двери с одной стороны и парня с обнаженным торсом и опьяненным взглядом – с другой. Он видел, как она лжет, пытаясь спасти его совесть. Очередное самопожертвование, желание помочь.       – Ты действительно здесь только из-за этого? – спросил слизеринец, не найдя никакой уверенности в карих глазах.       – Драко, – начала Гермиона, но он ее опередил, сделав еще один шаг к ней.       – Грейнджер, если это так, то прямо сейчас ты оттолкнешь меня, развернешься и выйдешь из этой комнаты, не заботясь о моем состоянии, но если нет, – он сделал еще шаг, заставив ее отступить к двери, и чуть наклонился вперед, прислонившись лбом к ее лбу.       Драко ждал, что она оттолкнет его, и сейчас это был его главный страх, но Гермиона не сдвинулась с места. Ее сердцебиение участилось. В голове проносились обрывки его и ее собственных фраз, противореча друг другу. Внутри нее развернулась борьба между благоразумием и желанием. Она уже не могла отрицать, что хотела ощутить поцелуй слизеринца, но не могла представить, что будет чувствовать, если на следующий день Малфой назовет это ошибкой.       В молчании и ожидании его действий она закрыла глаза, не смея пошевелиться. Оттолкнуть его сейчас казалось выше ее сил. Она уповала на то, что он осознает ошибку, в то же время желая обратного.       Драко медлил, но не отказывался от своего порыва. Он растягивал момент и наслаждался им. Гермиона стояла перед ним в темной комнате, освещаемой лишь пламенем затухающего огня. Дрожащие ресницы, пухлые чуть влажные губы, участившееся дыхание – она была прекрасна в своих метаниях.       Кроме них двоих, здесь не было никого, что еще больше провоцировало парня. Все еще держась за остатки рассудка, он рассматривал ее и, возможно, даже отступил бы, но девушка сделала одну единственную ошибку, облизнув в миг пересохшие губы.       Мерлин, Драко был не в силах сдержаться. Все разумные мысли и доводы были отправлены к черту в тот самый момент, когда он коснулся ее губ. Мягкие и немного соленые от пролитых за сегодня слез, они манили своей запретностью. Он был не достоин ее. Грейнджер была недосягаема для него даже в мыслях. Общее прошлое разводило их по разные стороны, а в итоге они сошлись здесь в его комнате все в той же школе, стены которой из детства не вынесли ничего, что не являлось бы обоюдными оскорблениями в адрес двух ее студентов.       Гермиона на миг застыла от внезапного порыва Малфоя. Она была почти уверена, что он откажется от своей пьяной затеи, но он решил иначе, и вот они уже целуются в его спальне.       Не встретив ответа на свое желание от шокированной гриффиндорки, Малфой отстранился. В его глазах читалось множество вопросов, что девушка прочла сразу же, как испытала разочарование от прерванного контакта.       – Почему тогда ты не уш…, – договорить Драко не успел, потому что Гермиона подалась вперед и вернула поцелуй, притянув парня за шею ближе к себе.       Малфой прижался к ее хрупкому телу, запуская одну руку в ее волосы, не позволяя больше идти на попятную. Он подтолкнул ее к двери, загнав в тупик и углубив поцелуй.       Казалось, вокруг перестало существовать все, когда Грейнджер ответила ему. Ее руки неуверенно, будто бы изучающе, погладили его по плечам, от чего рубашка скатилась до локтей, а по спине побежали мурашки.       Его руки судорожно опустились вниз, взявшись за пуговицы на Гермиониной рубашке. Губы опустились ниже и уже ласкали шею, от чего гриффиндорка сбивчиво дышала, стараясь не потерять голову окончательно.       Драко Малфой, сильный и настойчивый мужчина, возбуждал ее сильнее, чем она хотела бы. Воздух между ними накалился до предела, опаляя собой все разумные мысли. Парень уже совсем не думал о последствиях. Затуманенный пылкостью девушки, он забылся окончательно, желая чувствовать больше.       Гермиона же пыталась сопротивляться желанию по-прежнему, постепенно теряя контроль над реальностью, ощущая на своей шее легкие укусы.       Его руки гладили ее тело, освобождая от одежды. Расправившись с рубашкой Гермионы, Драко вновь поцеловал ее в губы и сделал шаг назад, потянув за собой девушку, но громкий звон упавшей бутылки, что он случайно задел ногой, отрезвил обоих.       Грейнджер отскочила от Малфоя, словно тот оскорбил ее или причинил боль, и принялась застегивать кофту. Драко молча наблюдал за ее действиями, не пытаясь натянуть свою рубашку обратно на плечи.       В его голове постепенно складывалась картинка всего, что он совершил. В грудной клетке саднило от чувства острого предательства. Хуже всего было признать, что он по-прежнему хотел от Грейнджер большего, нежели эти поцелуи. Сердце бешено стучало, возбуждение оставалось незыблемым, даже несмотря на проявившееся чувство вины. Он смотрел на испуганную гриффиндорку, с ужасом думая, что испортил их отношения.       – Грейнджер, – еле слышно он окликнул девушку, на что та сразу же покачала головой.       – Не надо. Мы не должны были. Это подло, – с трудом выговорила та, поправляя взъерошенные его рукой волосы и последний раз окидывая взглядом парня, не скрывая своего сожаления и обиды. У них могло быть все, но Астория, если она такая, какой ее считает Драко, этого не заслуживает. Их история началась позже, и она не имеет права на существование.       – Прости, – виновато произнес Малфой, но ответом ему послужила захлопнувшаяся за Грейнджер дверь.