Epicentrum

Patrick Doyle – Justice Sergey Slavsky – Gone       – Драко, открой глаза. Тебе нужно прийти в себя. Пожалуйста! Ну, давай же! –тишина громыхала звонким женским голосом, словно на тросе поднимая его со дна, но сил подать знак не было.       Конечности словно наливались свинцом, не давая сдвинуться с места. Получалось лишь рвано выдыхать, давясь кашлем и ощущая металлический привкус.       – Давай, открой глаза. Тебе нужно открыть глаза. Ну, же! – продолжал взывать голос, и Драко прикладывал все усилия, чтобы поднять уставшие веки. Казалось, не только на зубах хрустела земля, но и в глаза было засыпано не меньше.       Голос что-то говорил, но Малфой не вслушивался в команды, лишь напрягая память, чтобы вспомнить, кого он напоминал.       Догадка пришла мгновенно.       Грейнджер!       – Да, это я, Драко. Тебе нужно немного приподняться. Хотя бы сесть. Я должна осмотреть тебя. Кроме того, тебе нужно поесть. Поэтому, пожалуйста, помоги мне! – просила девушка, и Драко, как оказалось, окликнувший ее вслух, даже сумел открыть глаза, все еще обуреваемый сомнениями в реальности Гермионы возле него.       – Ты не должна быть здесь, – с трудом выдавил парень, попытавшись поднять руку, чтобы коснуться ее.       Звон цепей и болезненный стон раздались почти в унисон, и пальцы девушки сжались на его плечах. Она придерживала его, стараясь не причинять боли раненной руке, которую под слоем грязи даже заметила не сразу.

***

      Как только Драко втащили в клетку, оставив приходить в себя, ей было запрещено приближаться к нему больше, чем на пять метров.       Грейнджер покорно выполняла сказанное, пока авроры совещались между собой, но внимание было приковано к состоянию слизеринца.       Терпение к игнорированию положения пленного со стороны Гарри и его коллег лопнуло, когда рука Драко, которую он держал у груди, словно сломанную, безвольно соскользнула на землю, и по ней потекла струйка ярко-алой крови от свежего ранения.       Гермиона попыталась приблизиться к клетке, но была остановлена стражами, после чего решила воздействовать непосредственно на своего друга.       Она сорвала совещание, требуя возможности оказать пленному первую помощь, не обращая внимание на накалившуюся атмосферу, едва она назвала заклятого врага по имени:       – Гарри, ты должен позволить мне осмотреть Драко, – громко заявила она, нарушив своеобразное заседание авроров.       – Исключено, – бросив мимолетный взгляд на девушку, ответил Поттер, возвращая внимание к одному из своих подчиненных, что-то излагавшему на момент появления Грейнджер.       – Он умрет, если не обработать его раны! – продолжила Гермиона, взывая собравшихся к здравому смыслу, но такой порыв не тронул никого, кроме подошедшего следом за девушкой Ремуса.       – Она права, Гарри. Парень долго не протянет, – спокойно произнес мужчина, не выражая ни отчуждения, ни симпатии к пленнику. Хотя Грейнджер предпочла расслышать в его голосе что-то заботливо-отеческое.       – Через какое-то время за ним придут из Министерства. Я отправил послание. Ничего с ним не будет. Он не наша ответственность, – твердо сказал Поттер, словно давая понять, что возражения не принимаются.       – Ты хуже Пожирателей, Гарри, – практически прошипела Гермиона, когда до нее дошел смысл сказанных им слов.       Холодное равнодушие, невосприимчивость к чужой боли.       Таким ли был мальчик, узнавший, что стал волшебником, поступившим в Хогвартс?       На того ли мальчика молился весь магический Лондон, пока он рос?       В того ли все верили?       Смотря на сегодняшнего Поттера, зеленые глаза которого ничего не выражали, кроме жажды отмщения, Грейнджер видела совершенно другую реальность. В ней у нее не было друзей, потому что ни одна сторона этого противостояния не предлагала человечность насилию.       – Одумайся, Гермиона! Что ты несешь? – гневно произнес Гарри, спустя несколько секунд, пока ее слова, сочившиеся презрением, оседали на его щеке, как пощечина.       Он приблизился к девушке, но та, не скрывая своего отвращения, отошла на несколько шагов назад.       – Не подходи ко мне, – добавила она, но этого уже не требовалось. Поттер остановился, более не прилагая усилий вразумить подругу.       Нет, его не волновало, что девушка сравнила его с теми, кого ему хотелось уничтожить.       Его раны бередило ее отношение к нему.       Гермиона так быстро переходила от симпатии к ненависти, не вникая в смысл его действий, не понимая, что его действия были на благо и ее безопасности.       Он, в отличие от нее, видел лишь белобрысого недоноска, который до этой войны, имея влияние, деньги и круг сторонников, даже не удостаивал ее взглядом, плевал на нее с высоты своей гордости. Грейнджер нужна была ему только чтобы укрепиться. Чтобы все поверили ему, что он не идет по стопам своего полоумного папаши.       Гарри видел ее слепоту и пытался донести до нее, уберечь ее, как самое дорогое с своей жизни, пронизанной по воле судьбы борьбой за выживание.       Ему уже не было противно от вида и запаха крови.       Уши не резало от криков и проклятий.       Он больше не вздрагивал от шорохов и лишних движений.       Он всегда был готов атаковать.       Просто привык.       Ребенок, потерявший родителей. Ребенок войны.       У него не было даже других представлений о жизни. Всего его мечты «о когда-нибудь» вылетали из него, стоило лишь перейти из кабинета в допросную.       С каждым новым заклинанием, будь то просто легкое давление или пытка, Гарри переставал видеть себя в мире, где все под одним солнцем.       Он не видел лучшей смерти, чем в бою, для себя. Солдат до мозга костей. Боец на благо будущего поколения.       Не для себя. Хотя в любой удобный случай Гарри словно пытался вытолкнуть из-под замершего льда наверх одного человека.       Лишь одного из всей своей жизни.       Девушку, что не ценила подобного жеста, предпочитая тонуть со всеми.       Гарри ограждал ее, словно боялся, что она не выберется.       Ему самому стало привычным жить в постоянной грязи. Мешать землю с кровью. Но Гермиона слишком хрупка и мягка для этого.       Она выбирает задачи не по силам.       И людей.       Тех, кого следовало бы хоронить заживо, Грейнджер упорно записывает в друзья, убегая от прошлой жизни, согретая иллюзорным представлением о раскаянии.       Поттер так много раз хотел схватить ее за плечи и встряхнуть, как следует. Чтобы затуманенный взгляд сменился на тот, что они с Роном заметили еще в самом начале их дружбы.       Гордая самоуверенная немного заносчивая Грейнджер была раздражающе скептична и избирательна. Только такая могла выстоять здесь на минном поле.       Нынешняя Гермиона была хрупче, нежнее, и, к сожалению, слабее. Ей не под силу тащить на своих плечах еще один этап войны, залившей страданиями и кровью их жизни.       Суровая реальность могла только доломать то, что еще оставалось в ней в виде жажды быть полезной. Но Поттер лучше многих понимал, как этого может быть мало. Такие не выживают.       И Гарри делал все, чтобы опровергнуть свою же теорию.       Он защищал Гермиону. Вырывал из рук Малфоя вновь и вновь, не давая разбить то, что еще напоминало ему его лучшую подругу, ставшую гораздо более значимой со временем.       Он не давал тьме отобрать его якорь, обратный путь к миру и себе прошлому, если победа все же будет за ними. Если всё закончится, и больше некого будет судить.       Грейнджер должна вернуть его. Только ей будет это под силу, если они выберутся.       И Поттер верил. Надеялся, храня главную мечту в его жизни, хорошо скрываемую под броней цинизма, жестокости, вызванной правосудием и справедливостью, жаждой искоренить зло.       А Гермиона не понимала. Вырывалась и летела на острие чужого кинжала, словно это единственно верный путь. Словно такая жертва примирит всех.       Хотя бы сегодня.       Хотя бы сейчас.       Гарри смотрел на нее сосредоточенно, внимательно, сжимая руки в кулаки, чтобы не схватить ее, не прижать к себе, не встряхнуть и не наорать на нее. Сдерживался старательно, напоминая себе нерешительного подростка. От которого, впрочем, действительно почти ничего не осталось, а если и все же есть что-то, то не на этот день.       Позже.       Гермиона с вызовом отвечала на его пристальный взгляд, но, рассудив, что Гарри непреклонен, развернулась и ушла, так и не найдя в нем надежды.       Гарри делал все для нее, но, увы, не теми методами. Женскому сердцу не нужна суровая забота, удары «наотмашь» по самому охраняемому внутри уязвимой души. По сокровенному.       Зачерствевший снаружи, он был не способен достучаться. Это как холодным рукам никогда не согреть горячие. Чтобы открыть для себя человека, нужно стать таким же.       Поттер этого уже не умел.       Разучился.       – Как же ты не понимаешь, – произнес парень себе под нос, даже не задумываясь, что глухих до чужих аргументов в этой истории было двое.       – Ты не прав, Гарри, – положив руку на его плечо, отозвался Ремус Люпин, все еще наблюдавший за единственным героем предыдущего диалога, Поттером. – Малфою требуется помощь. Позволь ей оказать ее, – настойчивее добавил профессор, и впервые глаза выжившего мальчика так ясно посмотрели на него, как когда-то давно смотрела совсем еще юная Лили Поттер.       В них не было привычного веселья, но так явственно плескалась боль, что, когда Гарри кивнул, дав согласие, Ремус поспешно отвел свой взгляд и ушел, лишь бы не терзать себя воспоминаниями, где каждая потеря возвращала его к семье, которая так и не смогла уместиться в его наполненную смертью, пропахшую гнилью жизнь.

***

      Люпин нашел Гермиону около одного из деревьев, расположенного на расстоянии ровно пяти метров от клетки, где держали Малфоя.       Девушка задумчиво осматривала парня, и выглядело это как оценка произведения искусства в музее, если бы не тревога, так отчетливо проявлявшаяся на девушке: в ее беглом взгляде, плотно сжатых губах и напряженной позе, требующей постоянной достаточно нервной смены положения.       – Гермиона, ты можешь оказать ему помощь. Гарри дал добро, – оповестил мужчина, кивнув страже, безоговорочно отступившей в сторону.       Поблагодарив профессора, Грейнджер проскользнула в отпертую аврорами дверь клетки, и склонилась над пленником.       Драко был без сознания, и хрипы, которыми сопровождалось его дыхание, не давали надежд на легкое его пробуждение.       Гермиона не смела надеяться, что кто-то решит ей помочь, пока Ремус, до некоторого времени наблюдавший за ней со стороны, не вошел в клетку и не опустился на колени рядом, помогая ей усадить Малфоя в более удобное для них положение.       Парня колотила мелкая дрожь, лоб был покрыт испариной, а тело едва ли не посинело от холода.       – Ему нужно что-нибудь теплое, – произнесла Грейнджер, все еще предпринимая попытки вернуть Драко в сознание.       Люпин, предоставив девушке свободу действий, оставил их, отправившись на поиски вещей.       Когда Малфой, наконец, зашевелился и даже умудрился произнести несколько слов, Гермиона немного расслабилась. Он оказался сильнее, чем она предполагала.       – Что же с тобой случилось? – задала девушка вопрос, когда Драко все же поверил в то, что она не галлюцинация.       – Погоня, – прохрипел Малфой, но сразу же осекся, морщась от боли. Гермиона в этот момент распарывала его рубашку, стараясь добраться до кровоточащей раны на плече.       – Кто тебя так? – удивленно произнесла она, в этот раз надеясь задать вопрос так, чтобы ответ на него был максимально короче.       – Ваши, – бросил Драко, и Гермиона удержалась от того, чтобы не вернуться к Гарри и не высказать все, что думает, о его «псарне».       – Сейчас будет больно, но это необходимо, поэтому потерпи, – оголив необходимый ей участок кожи Драко, Грейнджер не без отвращения смотрела на сгустившуюся кровь, перемешанную со шмотками грязи, покрывая рану размером с теннисный мяч.       Кто-то из авроров не скупился на заклинания.       Занявшись очищением раны, девушка с трудом продолжала свою работу, стараясь не поддаваться желанию прекратить свою пытку над парнем, который, не имея сил кричать, не то хрипел, не то шипел что-то в ответ на каждое ее прикосновение, постоянно дергаясь в неосознанных попытках отодвинуться от Гермионы подальше.       Самообладание Грейнджер спасало лишь то, что ее действия пойдут Драко на пользу.       – Хватит, – более отчетливо протянул Малфой, когда девушка в очередной раз занесла над его плечом палочку. Его дрожь усилилась, но теперь Гермиона списывала это на болевой шок, от которого исцелить парня она пока была не в силах.       – Потерпи еще немного. Скоро станет легче, – твердо ответила она, не зная, справится ли заживляющая мазь от мадам Помфри с подобным ранением, или лучше магловским методом взяться за иголку и нити.       Вглядевшись в измученное лицо Драко, она решила дать шанс рецептам от школьной медсестры.       Отложив палочку, она вручную нанесла мазь и принялась за бинты, предварительно счищая с парня прилипшую к телу грязь.       – Мстишь? – пошептал парень, когда Гермионе пришлось приподнять его покалеченную руку, чтобы занести под нее бинты, перетягивая ими плечо.       – Пытаешься острить? Хороший знак, – не прекращая работу, ответила девушка.       Драко не смотрел на нее, оглядывая пространство вокруг.       Гермиона видела, как цеплялся его взгляд за металлические прутья клетки, в которой они сидели, но молчал, не произнося ни слова. Может, потому что все понял, а, может, и потому, что подозрения девушки по поводу его сломанных ребер были правдивы, и он старался вовсе не шевелиться во избежание лишних неприятных ощущений.       Разодрав его рубашку на животе, уже не стараясь аккуратно расстегивать пуговицы когда-то великолепной дорогой рубашки, теперь не годившейся даже для мытья полов, Грейнджер осторожно дотронулась до тела парня.       Малфой дернулся, скривившись едва ли не сильнее, чем от боли в руке, и девушка молча потянулась за зельем.       Проводить какие-то действия по восстановлению ребер в клетке было невозможно, и помочь могла только услужливо доставленная ей аптечка мадам Помфри.       – Выпей. Это восстановит твои ребра, – строго произнесла Гермиона, поднося к губам Драко пузырек.       – Редкостная гадость, – выполнив требование, прокомментировал Малфой.       – Тебе полезно. Не возмущайся, – спокойно ответила волшебница, принимаясь за поверхностные повреждения, вроде уже привычных для ее рук на его лице рассечений, синяков и прочих ссадин.       Самое сложное Грейнджер уже сделала – ликвидировала дальнейшее возможное заражение крови, хотя с такими травмами оно уже должно было произойти.       Потому предположение, что Драко и сам использовал какие-то припасенные медикаменты против этого, было вполне резонным.       – Тебе нужно поесть, – произнесла девушка, все еще очищая лицо Драко от комков грязи и высохшей крови.       – Не хочу, – откликнулся тот, на что Гермиона лишь раздраженно фыркнула.       Как будто кто-то будет его спрашивать.       Особенно, когда его тело одним своим видом кричало о необходимости подкрепления.       – Даже думать не хочу, чем ты питался все это время, – ответила девушка, на что Малфой закатил глаза.       – Чем придется. Я не ношу с собой холодильник, – пробурчал тот, и Грейнджер довольно отметила про себя, что лечение дает результат. Драко становится легче, а значит, боль отступает вместе с повышающейся разговорчивостью.       – Не будешь есть сам, я волью в тебя суп силой, ясно? – безапелляционно произнесла Гермиона и впервые заметила, как губы Драко дрогнули в едва заметной усмешке. – Я не слышу согласия, – добавила она, вынуждая Малфоя усмирить свою вольность.       – Хорошо, – закрыв глаза, удовлетворенно отозвался тот, снисходительно улыбнувшись, насколько позволила рассеченная губа.       – Какой послушный, – подшутила Грейнджер, на что Драко тут же наигранно нахмурился.       Их последующее «общение», пока Гермиона приводила его в божеский вид, сводилось к ее разгадыванию эмоций на его бледном лице. Парень ничего не говорил и практически не шевелился, опасаясь возвращения болезненных ощущений.       Дрожь в теле заметно уменьшилась, но не прошла полностью, потому что девушка практически раздела Драко, залечивая все видимые и не видимые повреждения.       Рубашка, что и так уже не выглядела на свое название, превратилась в раскиданные по земле лоскуты, а Люпин не подходил к ним, пока Грейнджер проводила свои процедуры, изредка бросая на них взгляды, чтобы не упустить нужный момент.       Наблюдая за молодыми людьми, профессор замечал, как преобразилась Гермиона в эти часы. Она со всей страстностью бросилась лечить парня, и, конечно, только слепой не разглядит за маской добродушия и гуманизма чувства к тому, кого она спасала.       Впервые за то время, что Ремус видел ее, девушка улыбалась не той вымученной улыбкой, полной принятия равнодушия окружающих, а своей – искренней, полной невысказанных наболевших эмоций.       Возможно, в этом пареньке и правда было что-то, не видное обывателю, что побуждало протягивать ему руку и вытаскивать из той трясины, куда затянули его в детстве жестокие игры предков.       Во всяком случае Грейнджер, педантичная девчонка с малых лет, всегда хорошо разбиралась в людях, и Ремус, не познавший обиды от неразделенных чувств, что испытывал Гарри, мог объективно смотреть на ситуацию.       Причин не доверять девушке в выборе, который пал на Малфоя, у него не было.       Изменения в слизеринце были для него так же очевидны, и не только потому что Гермиона влияла на всех, кто умел слушать ее, а и потому, что он сам по себе был не безнадежен.       Ремус знал это еще со времен судебного процесса над Нарциссой Малфой.       Парень, быть может, был избалован подобострастием к своему отцу со стороны приближенных, но не лишен чувств, которыми его наделила мать.       Мальчика делило на части время и два разных полюса, и Люпин со скорбной радостью отмечал, что трагедии в жизни Драко склонили чашу весов в сторону матери.       Чувства еще функционировали в нем, вынуждая делать что-то не только во имя спасения собственной шкуры, но и для других.       Так Ремус слышал все рассказы о выручке им Гермионы, даже о какой-то семье из Хогсмида, и уже подозревал, что мир не мог быть однозначно поделен.       Везде свои исключения.       Это не касалось лишь убийц, и в этом Люпин был на стороне Гарри.       Если Драко Малфоя он легко отделял от его отца, потому что ребенок скорее был копией Нарциссы, то на старшего Малфоя профессор нацеливал всю свою жестокость, на которую был способен, считая своим долгом предупредить об этом Гермиону, оберегавшую, даже не предполагая того, свою душу, ставя безопасность Драко в главе своих приоритетов.       – Профессор! – Грейнджер отвлекла Люпина как раз вовремя, не позволяя ему самому потонуть в болоте личных выжигающих его изнутри воспоминаний.       Подхватив найденные вещи, в числе которых была футболка, несколько пледов и клеенка, мужчина направился к ним.       Пока Гермиона помогала Драко одеться, мужчина закрепил клеенку поверху клетки, чтобы избежать дождливых потоков на голову пленника, здоровье которого и так было ослаблено.       – Побудьте с ним, пока я принесу ему поесть, пожалуйста, – неуверенно попросила девушка, наблюдая за укутавшимся в пледы парнем.       Они делали для него всё, что могли, что им было позволено, но и этого, как ей казалось, было мало. Клетка была обдуваема со всех сторон, и если днем парень еще мог просидеть здесь, то ночи станут для него пыткой едва ли не серьезнее аврорских.       – Конечно, иди, – понимающе улыбнувшись, отозвался мужчина, присев рядом с Драко.       Парень выглядел в несколько раз лучше, чем, когда его привели. Кандалы с рук были сняты, продолжая сковывать лишь ноги. Они выглядели удивительно нелепо на человеке, который не мог оказать никакого сопротивления целому лагерю авроров.       – Она поставит тебя на ноги, – для чего-то произнес Люпин, возвращая свое внимание на эмоции Драко при произношении такого простого, но, очевидно, много значащего «она».       – Я никогда в этом не сомневался, – смотря вслед Гермионе, не замечая изучающего взгляда на себе, ответил Малфой.       – Зря ты убегал вчера, – перевел тему Ремус, замечая, как удовлетворение сменяется напряжением в теле парня, когда Гарри Поттер вышел из палатки навстречу идущей мимо Грейнджер.       – Я не был уверен в том, от кого бегу, – объяснил Драко, добавив, – вернее, не соображал. Мне казалось, у меня галлюцинации.       – Сколько ты уже не спишь? – спросил Люпин, находя еще одну причину для состояния Малфоя.       – Около четырех дней, может, немного больше. Мне нужно было постоянно перемещаться, – равнодушно ответил Малфой.       Ему не было нужды скрывать происходящее с ним, потому что так или иначе из него вытянут все.       Даже жизнь, если захотят.       Наблюдая за улыбающейся Гермионой, накладывающей ему еду, не обращая внимание на недовольных Уизли и Поттера, сверлящих ее спину взглядами, Малфой был согласен принять любой исход, даже казнь, но лишь при одном условии: чтобы Грейнджер никогда не увидела того, что с ним станет.       – Она такая счастливая сейчас, – внезапно произнес парень и сразу смутился, бросив взгляд на Ремуса, с улыбкой также наблюдающего за девушкой.       – Думаю, ты – причина ее первой радости здесь, – предположил он, краем глаза замечая проявление секундной улыбки на лице Драко.       – Я сделаю ей больно. Хотя бы из-за того, кем являюсь, – подытожил Малфоя, растеряв весь позитивный настрой.       – Полагаю, она сильнее, чем все мы думаем, – отозвался Ремус, приподнимаясь, потому что Гермиона уже возвращалась назад.       – Обед готов, – воодушевленно огласила она, опускаясь с подносом на землю перед Драко. Парень не шелохнулся, и девушка нахмурилась. – Не заставляй меня кормить тебя с ложечки.       – Ну, уж нет, – сразу же возразил Малфой, собирая остатки своей гордости и независимости, судя по всему, размазанных по самодовольному лицу Грейнджер.       – Тем лучше, – согласилась девушка, решив занять время чтением книжки, захваченной по пути, чтобы не смущать голодного парня.       Стараясь не рисковать, она принесла ему небольшую порцию, чтобы не навредить его истощенному организму, потому необходимости пристально следить за количеством съеденного у нее не было.       Она не успела прочесть и пяти страниц, как Драко отставил тарелку с подносом в сторону здоровой рукой. – Оперативно, – улыбнулась Грейнджер, определенно, удовлетворенная послушанием парня. – Теперь тебе нужно поспать. Допрашивать тебя будут, когда ты немного восстановишься. У тебя есть еще несколько дней, наверное, – изложила девушка, словно его личный агент.       – Хорошо, – ответил парень и вновь откинулся на прутья за спиной, закрывая глаза.       Гермиона мгновенно оценила неудобство его позы, и когда, спустя десять минут, Драко затих, постепенно теряя контроль над телом и наклоняясь в сторону, вынудила парня изменить позу, положив голову к ней на колени.       Разумеется, она рисковала затекающими ногами, но в сравнении с умиротворенно спящим Малфоем, жизнь которого представлять больше не требовалось, Грейнджер готова была пойти на эти жертвы.       Впереди ее ждали несколько часов покоя, тишины и более двухсот страниц книги, в которую ей впервые удалось погрузиться с головой, не перебиваемой постоянной тревогой.       Гермиона вовлеклась в сюжет книги за считанные секунды после того, как дыхание Драко стало более размеренным, а сам он прекратил «вошкаться» во сне, в поисках менее болезненного и удобного положения.       Паника в душе девушки по мере осознания происходящего сменялась воодушевлением, и она ощущала себя так, словно обрела приют после долгого путешествия в поисках себя, сидя вот так с Драко, «служа» ему подушкой, и, перебирая пальцами свободной от книги руки его спутанные волосы.       Нервы сдали совсем скоро, и, будучи обессиленной едва ли не как пленник, Гермиона даже не заметила, как книга выпала из ее руки, веки закрылись, и она отправилась на поиски Малфоя уже к Морфею.

***

      Далеко за полночь девушку разбудила слабая вибрация по телу, пронизывающая все тело.       Открыв глаза, она не сразу сориентировалась, обнаружив себя в запертой снаружи клетке с Малфоем, которого вновь колотило.       Влажный лоб парня и мышечная дрожь побудили Гермиону вновь вернуться к тому, с чего она начала.       Кое-как, справившись своими силами, она подняла Драко с колен и, приведя его в относительное сознание, проверила рану, из чего сделала вывод, что заражения у парня нет.       Ликвидировав одну возможную причину, Грейнджер взялась за единственно верную оставшуюся проблему – Малфой промерз и, как следствие, подхватил вирус.       Влив в парня одно из зелий, девушка, лишенная за время сна предусмотрительными аврорами своей палочки, позвала Ремуса и попросила принести ей грелку из ее палатки.       Сама по себе не любившая холод девушка всегда брала с собой дополнительный источник тепла. Этому ее с самого детства учила мама.       Люпин, сидевший у костра, уже и сам хотел предложить девушке помощь, а потому, когда она обратилась к нему, принес ей не только грелку, но и свои одеяло и подушку, так как спать не собирался.       Ранее он задремал на пару часов вместе с ребятами, а когда наступила ночь, пришла и извечная подруга – бессонница, обложившая его ностальгическими воспоминаниями о Нимфадоре.       Гермиона сразу же положила грелку в плед ближе к Драко, а под спину ему подложила подушку.       Благодаря появившемуся одеялу, Грейнджер смогла разложить по земле один из пледов, чтобы они оба могли лечь на него и провести ночь в нормальном положении, избежав на утро боли от затекших ноющих тел.       Уложив Малфоя на импровизированную кровать, она сама заняла место на его здоровом плече, крепко его обняв, чтобы дать дополнительное тепло.       – Что ты делаешь? – прошептал Драко, будучи сильно удивленным образовавшемуся вокруг своего тела кокона из одеял и Гермионы.       – Согреваю тебя, спи, – коротко ответила девушка и затихла, приняв, наконец, удобное положение. – Спокойной ночи.       – И тебе, – немного растерянно прошептал в ответ он, и больше не спрашивая ее ни о чем, осторожно подцепил раненной рукой одеяло, натянув его повыше на них обоих, а здоровой рукой чуть приобнял девушку, притягивая ее еще ближе к себе, и засыпая в одно мгновение, убаюканный теплом и размеренным дыханием, распространяющим безмятежность по его уставшему убегать телу и поселившим в его душе веру, что у него есть еще хотя бы совсем немного времени с Грейнджер, чтобы объяснить ей, как без нее трудно, поделиться всем, что он понял за это время, признаться и объяснить, что его точка отсчета, его начало и финал, его взлет и падение, его эпицентр – это она сама.