Epicentrum

      Всем доброй ночи спустя очень много времени. Наверное, нужно что-то сказать в свое оправдание, но каких-то слов, которые вы еще не слышали, у меня нет. Я в очередной раз прошу прощения за свое отсутствие.       Много чего было... Из последнего попытки заставить себя писать без вдохновения, неудачи, уничтожение созданного и самая страшная мысль в моей жизни - я исписалась.       Тем не менее, нет, я все еще в строю, я пишу и испытываю от этого необыкновенное чувство счастья. Среди депрессии оно еще страннее. Я заставила ее поработать эти дни на себя, и вот, пожалуйста, очередная напряженная глава, доводящая героев до эмоциональной кульминации.       Часто я думала, что в этой работе много слез. Но еще чаще - может ли в условиях войны быть иначе? Думаю, все идет так, как чувствую я, как это мной воспринимается.       Не буду ничего более говорить. Спасибо всем, кто ждал. Шоу должно продолжаться, и это происходит только благодаря вам, благодаря тому, что у меня есть стимул - делать то, что нравится, ради тех, кому это нравится. Всех обняла, всех люблю, всем мои извинения и огромнейшая благодарность:* Soundtrack: UNSECRET feat. Ruelle - Revolution       Драко открывает глаза. Их режет от невыносимого белого цвета какого-то балдахина, и первое, что он понимает: его не должно быть здесь.       Открытое пасмурное небо, возможно, такое же неприятное для зрения, легкий озноб и абсолютное отсутствие удобства. Вместо этого просторная больничная койка, тепло и лишь немного боли. Вокруг, кажется, никого, или просто тихий час. Драко принимает попытку подняться, но руки, из ниоткуда появившиеся на плечах, укладывают его назад.       – Не делай себе хуже, Малфой, – останавливает его голос, и ему не сразу удается определить, откуда он раздается и кому принадлежит.       Все становится понятно, когда над его головой появляется копна рыжих волос. Джиневра Уизли – самая неожиданная гостья в его личном пространстве за долгое время.       – Где? – хрипит в ответ Драко, когда попытка сказать хоть что-то оказывается не такой удачной. Он закашливается, и стакан с водой сразу же появляется у его губ.       – Ты в Хогвартсе. Мы все здесь, кроме авроров, – невозмутимо пояснила девушка, придерживая стакан.       – Грейнджер? – односложно вновь спросил Малфой, откидываясь на подушку.       – Здесь же. Она больше всех ждала твоего пробуждения, но по иронии судьбы ты пришел в себя именно сейчас, когда ее вызвала к себе МакГонагалл.       – Сколько я был без сознания? – собравшись с силами, произнес Драко.       – В общей сложности три дня, но из них двое суток ты был под воздействием лекарств. Мадам Помфри решила, что так процесс восстановления будет быстрее и пройдет менее болезненно.       Драко только сейчас ощутил, что чувствовал себя действительно сносно. Во всяком случае после всего, что происходило с того времени, как он покинул школу, его состояние оставляло шансы не стать калекой. Поврежденная при его поимке рука практически не беспокоила. Только реберная боль и рассечения хранили память о том, что до полного восстановления еще далеко.       Между тем, пока Малфой занимался самоощущением, Джинни пересела на край его койки. Ее лицо было обеспокоенным и словно измученным, но Драко, заметив это, не спешил спрашивать о причинах.       Он и семья Уизли никогда не были в хороших отношениях. С детства поощряемый отцом Драко испытывал беспричинную ненависть ко всем и каждому, кого презирали аристократы Лондона.       После между ними вклинился мальчик-герой, которого Уизли принимали как сына, а у Малфоя был целый список поводов ненавидеть Поттера.       Еще позже ему стало все равно, но открылись глаза на лицемерие стороны добра. Он действительно видел больше, чем мальчишка, ослепленный своей победой над Лордом, и вся превозносящая его толпа, в которой на первом месте, разумеется, были все те же Уизли.       Очередная война, где нет очевидно добрых и плохих, и вот у Драко нет никаких видимых причин для ненависти к рыжим. Только и для любви их тоже нет.       – Я не понимаю, что ты сделал, что Гарри так вышел из себя, – сокрушенно вдруг произнесла Джинни, решая проблемы с построением диалога.       – Проблема в том, что я сказал, – выдавил из себя Малфой, все еще стараясь понять, необходимо ли поддерживать разговор в этом ключе.       – У вас нет ничего общего, – рассуждая сама с собой, отозвалась Джинни, отводя глаза от его лица.       Она знает.       Все прекрасно осознает и прячет глаза, потому что готова услышать эту добивающую правду от него, Драко Малфоя.       – Гермиона, – коротко обозначил он, зная, что Джиневра ждет его ответа. Уизли не задавала вопроса, но он висел в воздухе напряжением с самого начала.       – У них что-то есть? – внезапно задала вопрос Джинни, и хоть Малфой готов сразу же дать ответ, боль, которой сочится каждое ее слово, притормаживает его. Он смотрит на нее всего несколько секунд, но она уже не выдерживает. – Что ты молчишь?       – Нет, Уизли, у них ничего не было и нет, насколько я знаю, – ответил он, все больше уверенный в собственном нежелании продолжать этот разговор.       – Тогда какое ему дело... – начала Уизли, но Драко, по-прежнему не любивший женские истерики, сразу же ее прервал.       – Он влюблен в нее, – раздраженно бросил тот, сразу же жалея о собственной несдержанности.       – Как давно ты знаешь об этом?       – Это не имеет значения, Джиневра, – строго и уверенно ответил Малфой, потому что точный ответ был бы откровенным прежде всего для него.       Тогда он и Поттер были равны. О тайной симпатии друг друга к одной девушке они узнали одновременно, а шансы у них были равны. Не только потому, что Драко остался врагом, а еще и потому, что Гарри был скован дружбой Рона и самой Гермионы, а еще добит наивной чистой любовью Джинни, сестры лучшего друга. Ни одно его желание Грейнджер не приняла бы всерьез, потому что в равной степени любила и его, и Рона, и Джинни.       Поттер - заложник собственной группы поддержки, в то время как Малфой – пленник идей своего отца, въевшихся в его тогда еще детский ум настолько, что собственные мысли пробивались с трудом.       – Она выбрала меня, и это то, что мешает Поттеру жить, – все же добавил Драко, когда ощутил незаконченность этого разговора.       – Удивительно, – усмехнулась Джинни, практически незаметно вытерев слезу с щеки, – я так слепа. Гарри ведь не скрывал ничего. Просто не говорил об этом, потому что я не додумалась спросить. Все лежало на поверхности. Выражалось в его восторженных взглядах и разговорах о ней, в поведении.       – Влюбленные не замечают ничего, – зачем-то сказал Драко, словно это снимало чувство опустошенности. Джиневра предоставила ему право вынести ей приговор, произнести вслух то, что слышать было убийственно, и сейчас это как попытка палача успокоить свою жертву.       – Я просто... Я ведь беременна от него, – спустя почти минуту молчания чуть неловко произнесла Джинни, поднимаясь с койки.       Для Драко, которого никогда не интересуют чужие проблемы, эта новость все равно оказалась ушатом с холодной водой.       – Скажи ему об этом, – только и ответил он, прежде чем Джинни рассеянно кивнула и поспешно вышла за дверь.       Тишина давила на Драко виной, словно весь этот разговор был случаем, на который он не имел права. Прежнего злорадства и уверенности, которую он испытывал под ударами Поттера в лесу, в нем не осталось. Даже удовлетворение покрылось виной, словно грязью, так, будто он виноват в несправедливости чувств этой наивной девчонки к Поттеру.       Последующий час Малфой провел в одиночестве, размышляя над тем, что ждет его дальше, и как будущее зависело от уже совершенных им поступков.

***

      Гермиона стояла у окна, крепко сжимая собственные плечи. Ее взгляд, изучающий,но напуганный, выдавал состояние.       Атмосферы комфорта не было.       Только напряжение.       Гарри думал об этом достаточно часто и в данный момент тоже, закуривая сигареты одну за другой.       Гермиона морщилась и, как он мог заметить, обрывала себя на любой попытке попросить его перестать травить их обоих.       Ему было все равно.Это было единственное, что они делали вместе впервые за долгое время. Вдыхали никотин. Отраву, что вредила им обоим.       При этому у каждого из них зависимость была своя.       Гарри все также думал о ней, а она упрямо бегала к человеку, который совершенно ее не заслуживал. И хоть Гарри уже не был уверен, что сам был бы тем самым для девушки, уступить первенство слизеринскому змеенышу не мог.       – Профессор МакГонагалл сказала, что ты можешь пойти под трибунал, – судорожно выдохнув, нарушила молчание Грейнджер, когда ощущать спиной маниакальный взгляд Гарри стало невозможно.       – Мне все равно, – на мгновение вытащив сигарету изо рта, отозвался Поттер. Глаза скользнули по костяшкам собственных рук, вызывая удовлетворенную ухмылку.       – Что с тобой стало? – шокированно выпалила Гермиона, резко развернувшись к парню лицом. Ей не удавалось так стойко выдерживать последствия ситуации, в которую она была втянута невольно.       Гарри не винил ее ни в чем. Отчасти. Грейнджер была виновата лишь в том, что постоянно ошибалась в людях, выбирая не тех.       – Ничего, Гермиона, просто это война,– равнодушно ответил Поттер, пожав плечами.       – То, что ты с ним сделал, стоило того, чтобы потерять все? – едва слышно возвала к голосу разума бывшего друга Грейнджер, но тот откликаться не желал.       – Определенно, – выдыхая клубы дыма, отозвался Гарри. Его губы расстянулись в улыбке, и Гермионе стало страшно от нахождения с ним тет-а-тет.       – Ты сошел с ума, – прошептала девушка скорее сама себе, чем ему, но тот кивнул, подтверждая ее слова.       – Уже давно,– добавил он, когда Гермиона не решилась продолжить мысль. – Мне лишь одно не дает покоя, Грейнджер, – спустя пару секунд продолжил парень, возвращая пристальный взгляд на лицо девушки.       Она не решалась смотреть ему в глаза, а от этого ледяного "Грейнджер" по спине телу бежали мурашки. У нее не возникало чувства страха перед своей фамилией все те годы учебы, пока Малфой пытался выучить ее имя, но возникло сейчас, когда прозвучало это из уст когда-то самого близкого человека.       – И что же это? – решившись, все же уточнила Гермиона.       Гарри затушил окурок в пепельнице и, поднявшись со своего кресла, подошел к девушке. Она напряглась еще больше, и он заметил это, но не подал виду.       – Чем он лучше? Меня или Рона? Да любого адекватного парня в Лондоне! – гораздо громче, чем хотелось, задал вопрос Поттер.       Мгновение спустя непонимание в глазах Грейнджер сменилось пониманием, и она, потупив взгляд, покачала головой.       – Зачем тебе ответ, который ты не хочешь знать? – горько улыбнувшись, выдавила Гермиона, и вся сила Гарри, распространявшаяся на все помещения, морально подавляя девушку, сдулась, как воздушный шарик.       Грейнджер ждала ответа, но, осознав, что не дождется, добавила:       – Он любит меня.       – Но я тоже! – резко бросил Гарри, но, остановив сам себя, спокойнее дополнил, – И Рон! Мы все тебя любим.       – Я не об этом, Гарри. Не о дружеских чувствах, – пояснила девушка, не замечая плескавшуюся боль в глазах мальчика-героя. Он словно под завалами ждал спасателей, которые его никогда не найдут. – Почему ты не можешь поверить, что он изменился?       – Потому что я видел таких, как он, не единожды. В них нет ничего святого, – почти прошипел Поттер, подавляя внутренний голос, злорадно вещающий ему о самообмане. У него не было на Малфоя ничего, кроме детских обид и любви к одной девушке.       – Ты же знаешь, что не прав. Не в этот раз, – тихо произнесла Гермиона, сделав шаг навстречу к так некстати задумавшемуся Гарри. Она протянула руку, чтобы погладить его по плечу и успокоить, но Поттер был слишком возбужден для такой практики. Он перехватил ее руку своими, не отдавая отчет действиям.       – Ты не переубедишь меня. Такие, как он, убили всю мою семью. У меня нет ни матери, ни отца, ни дяди... Они убили семью Ремуса. Убили Дамблдора, Фреда, Добби. Не пересчитать всех жертв. И все это только потому, что им постоянно давали шансы, – вцепившись в запястье Гермионы, ответил он, не позволяя девушке увернуться и отойти на безопасное для нее расстояние.       – Гарри, мне больно! – бросив попытки вырваться, покорно отозвалась Гермиона, и Гарри разжал ставшие почти каменными пальцы на ее руке.       Девушка вопреки его прогнозам не отошла, но ее взгляд больше не был нежным и как будто бы понимающим. Она ждала нападения, которого больше не планировал Поттер. Он даже не решался подойти, потому что они и так стояли непозволительно близко друг к другу.       – Он должен сидеть в Азкабане, и он будет там сидеть,– подытожил Гарри, наблюдая, как ярость застилает карие глаза напротив.       – Мы никогда не станем друзьями вновь, если ты продолжишь жить ненавистью к тем, чье происхождение "кричит" громче сущности,– вторила Гермиона, и Поттер обязательно ответил бы что-нибудь на ее выпад, но дверь скрипнула, отвлекая их обоих от угроз.       – Это и не то, что тебе нужно, да, Гарри? – всхлипнула Джинни, выдавая себя, как свидетельницу разговора.       – Джинни? – в унисон воскликнули Поттер и Грейнджер. Девушка лишь всхлипнула в ответ.       – К сожалению, – покачнувшись, ответила Уизли, оперевшись для устойчивости на дверь.       Ноги ее не держали. После разговора с Драко, ее почва была выбита из-под ног и "откинута" подальше бутылкой огневиски. В ее положении это было запрещено, но она больше ни о чем не волновалась.       Возможно, этому ребенку и не нужно рождаться вовсе. Отцу он не нужен, а мать не выдержит постоянного напоминания о том, кому отдала свое сердце, так ничего и не получив взамен.       – У тебя все хорошо? – внимательно оглядев подругу, поинтересовалась Гермиона. Ее настроение сразу же изменилось, стоило только отвернуться от Гарри.       – Да, все здорово, уйди, – немного истерично усмехнувшись, ответила Джинни.       В комнате воцарилась тишина, источающая непонимание. Гарри вопросительно смотрел на Джиневру, и она почти своей кожей ощущала, что пришла не вовремя. Она ощущала себя лишней вместе с грузом внутри себя.       – Да, я думаю, мне лучше вас оставить, - первой придя в себя, пробормотала Гермиона и под гнетущее молчание вышла из комнаты.       Джинни хотела поначалу схватить ее за локоть, остановить и устроить грандиозный скандал, но силы подвели, организм сдался алкоголю, и все, что она могла - с упрёком и полными слез глазами смотреть на Гарри, подавляющего в себе раздражение. Он злился каждый раз, когда не знал, как оправдаться, и, как бы Уизли не хотела, этот раз исключением не стал.       – Как давно? – прошептала Уизли, когда Поттер, не выдержав зрительного контакта, отвернулся к окну, около которого только что стояла Гермиона.       – Я не понимаю, о чем ты говоришь,– устало выдохнув, отозвался тот, словно проверяя на прочность и без того измученную душу девушки.       – Не делай из меня дуру, Гарри. Даже Малфой честнее тебя, – выплюнула та, секундой позднее ощутив, как ее тело впечатывают в стену.       – Ты ничего не знаешь о нем, как и Гермиона,– прошипел Поттер, постепенно осознавая, что его гнев перестает быть контролируемым, причиняя боль близким людям.       – Это ты ничего не знаешь. Или не хочешь знать, – ответила Джинни.       В ее глазах не было ни капли страха за последующие действия Гарри. Она его не узнавала. Не различала черты того самого парня, которого так отчаянно любила. Сейчас перед ней был человек, которому не хватало только метки на руке. Он ненавидел все живое. Ненавидел ее. Ненавидел себя. И более потерянных людей в ее жизни не существовало никогда.       Даже Ремус Люпин со своим отчаянием, злостью и одиночеством наедине, никогда не был так безнадежен. Он был человеком, будущее которого существовало. Пусть не такое прекрасное, как бывает, когда вкус победы на губах, когда впереди построение будущего мира, когда все в твоих руках. Пусть в его случае не было столь идеалистической картины, но была жизнь.       Гарри же выцвел. Так, как деревья теряют себя, готовясь к зиме, оставаясь лишь оголенными ветвями, ломающимися под гнетом ветра или давлением снега. В его случае это словно была последняя зима, после которой отмершее растение выкорчевывают и выбрасывают или сжигают, превращая в пепел.       – Он опасен для нее, – чуть отодвинувшись, произнес Поттер, выбрасывая последний жалкий аргумент, словно подавая зонт в потоп.       – А ты нет? Она приравнена к преступникам за пособничество Малфою, который ни в чем не был виноват. Ты сам видел, в каком состоянии его привели. Он, даже если бы хотел, ничего не смог бы сделать. Ты веришь тому аврору? Ты даже не знаешь, откуда он взялся! Одни предположения! – Джинни теряла терпение, переходя на крик. Из ее груди рвалось все, что она знала.       С самого детства приобретя навык слышать что-либо, не предназначенное для ее ушей, она прекрасно знала о заговоре против Малфоя. Знала, что его приговор подписан не только для него, но и всех, кто встанет на его сторону, что, конечно, не сильно бралось в расчет. Кто примет сторону ПСа, пусть и бывшего?       – Ее никто не тронет, я не позволю, – подытожил Гарри, но его голос дрогнул, и Джиневра, заметив это, рассмеялась.       – Ты сам в это не веришь. Кроме того, ты уже позволил. Она сегодня взяла часть вины Драко на себя, если ты не знал, – слова вонзались Поттеру в грудь, словно ножи, но Уизли не испытывала ничего, кроме жалости. Она не чувствовала удовлетворения, срывая корону всемогущества с головы человека, которая так или иначе все еще принадлежала образу, в который она была влюблена.       – Что ты сказала?– едва не поперхнувшись воздухом, произнес Гарри, возвращая внимание к ее лицу. Рассмотреть такой желанный блеф было невозможно, потому что девушка была честна.       – Ты слышал. Гермиона сказала МакГонагалл, что знала обо всем, в чем его обвиняют, помогла ему уйти из Хогвартса, красиво разыграв трагедию, и еще много чего, в чем не будут разбираться. Твой хваленый Верховный аврор уже дал приказ определить ее как сообщницу. Каковы теперь твои приоритеты? Ты собственными руками закапываешь всех, кого любишь, – Джинни донесла всё, что хотела. Она, вопреки совету Драко, умолчала лишь об одном. О себе.       – Она не могла так поступить,– недоверчиво отозвался Поттер пару секунд спустя, словно всячески открещиваясь от подобных вариантов.       – Гермиона любит его, как бы ты не отрицал. Любит вопреки тебе.       – Это не нормально! – прикрикнул Гарри, стараясь заставить Джинни замолчать.       – Ненормально лезть туда, где тебя не ждут, Гарри. Ненормально портить чужие жизни, прикрываясь справедливостью и правосудием. Ненормально держать возле себя людей, которым ты ничего не можешь дать, – приблизившись к парню, Уизли выливала на него правду, которую он практически не слышал в попытках отогнать от себя такие удивительно настоящие красочные картинки будущих судебных заседаний, череду приговоров, один из которых отнимет у него любовь. Такую же ненормальную по своей силе, как связь Малфоя.       – Я сделаю все, что в моих силах, – прохрипел Поттер, и у Джинни, наблюдавшей, как его внутренняя самоуверенность рассыпается на мелкие песчинки, как меняется его фигура, сгибаясь под весом реальности, и слабеет жажда отстаивать свою правду, возникла ассоциация с загнанным животным. Он так долго бежал к идеалам, но они все отдалялись, а сзади догоняла настоящая жизнь. И догнала. Здесь и сейчас в ее, Джинни, обличии.       – Ты уже сделал, Гарри. И себя не спас, и тут просчитался. Потерял все. И я тоже ухожу. Все кончено, – вдохнув побольше воздуха, произнесла Джиневра и оставила его в кабинете одного. Времени думать нет. Она не сможет находиться рядом с человеком, чья помешанная любовь никогда не обратится к ней. О ребенке и том, что с ними будет девушка тоже думать не хотела. Ее единственным желанием было уйти как можно дальше. Убраться из школы, из города, из страны. Уехать, сбежать куда-нибудь, где ее никто не будет знать. Исчезнуть как Джинни Уизли раз и навсегда.       И, поставив себе четкий ориентир, она, покинув кабинет своего мучителя, впервые ощутила, что знает, что теперь делать.

***

      Драко удалось провалиться в сон совсем не надолго. От силы он проспал лишь полчаса, когда за дверью практически его личной палаты раздались голоса, оповещающие о новом посетителе.       – Я сегодня популярен,– произнес он, едва дверь открылась. В проеме появилась Астория.       – Для неожиданных гостей, во всяком случае, точно,– добавил Драко, до этого момента не предполагавший, что можно удивиться кому-то больше,чем Джинни.       – Здравствуй,– коротко поздоровалась Астория, усаживаясь на заранее придвинутый к постели стул.       – Здравствуй. Рад тебя видеть, – ответил Драко и ни капли не соврал.       Он действительно был рад, что сейчас они могут вот так спокойно находиться в одной комнате, не испытывая взаимной неловкости. По крайней мере, он ее не испытывал.       Астория тоже не выдавала своей слабости, хотя взгляд выражал недоумение. Казалось, словно она не была уверена, что ее визит был хорошей идеей.       – Рада, что ты еще жив, – отозвалась в ответ девушка, выразив тем самым взаимность.       – Не сжечь меня и не утопить, – пошутил Драко, и уголки губ Астории чуть заметно дрогнули.       – Это точно, – подтвердила она, с трудом подбирая слова.       – Как у тебя дела?– нашелся первым Малфой, старательно поддерживая ведущую в никуда беседу.       – Все хорошо. Я скоро уеду, – напряженно произнесла девушка, выдерживая время для реакции Драко. Его это ничуть не смутило, скорее даже обрадовало.       – Куда путь держишь? – недоуменно поинтересовался парень, не до конца понимая, чего от него ждет Астория.       – Сначала во Францию, а там решим. Куда-нибудь подальше отсюда, думаю, – ответила Гринграсс, отчетливо придавая множественность числу. Драко был вынужден уточнить по правилам хорошего тона.       – Мы?       – Блейз. Он предложил уехать. Сейчас всем, непричастным, предлагают покинуть Лондон. Блейз считает необходимым отъезд,– Астория словно оправдывалась сейчас, и Драко, не стерпев поспешил ее заверить в правильности этого решения.       – Он знает, что делает, Тори. Здесь не безопасно, – объяснил он, словно этого должно было хватить.       – А что будет с тобой? – произнесла Астория, и ее взгляд выдал с головой. – С нами?       – С нами? Астория, я тебе изменил, ты ушла и поступила правильно. Что еще тут можно сказать? – рассудительно отозвался Драко, не обращая внимания на напряжение между ними. Гринграсс была на взводе, и он слишком хорошо это чувствовал, зная ее практически всю свою жизнь.       – Блейз сделал мне предложение, – тихо отозвалась девушка, неловко покрутив на безымянном пальце кольцо. Малфой даже не заметил его сразу и, если честно, не заметил бы и вовсе, если бы она не указала на него.       – Ты согласилась, я надеюсь? – спросил парень.       Неожиданно просто для себя он воспринял эту новость. За последнее время Драко вообще перестал ассоциировать себя с Асторией и, кажется, разучился думать о ней, как о якоре в своей жизни. Он перестал быть благодарен, жить этой благодарностью, перестал думать о ней и той жизни, что могла быть. Сейчас словно все само встало на свои места, и теперь Блейз представлялся куда лучшей пассией для такой девушки, как Гринграсс.       – Я сказала, что подумаю, но кольцо он попросил взять, – не поднимая глаз на собеседника, ответила Тори, и Малфой заметил, что ей как будто было стыдно за свои действия.       – Не глупи. Ты все делаешь правильно, Астория. Он любит тебя. Любит так, как я никогда не смогу полюбить. Это выше моих сил. Блейз влюблен в тебя так давно, что даже нас с тобой я столько не помню, – медленно и очень доходчиво ответил Драко, сжав ладонь девушки в своей.       В этот момент двери вновь приоткрылись открылись, и на пороге появилась Грейнджер. Все, как в самых сопливых романах.       – Прошу прощения, что помешала, но время принимать лекарство, – тут же собравшись, протараторила девушка, прошествовав к прикроватной тумбочке Драко.       Астория тут же подскочила со своего места и поспешила уйти, бросив лишь:       – Я подумаю над твоими словами, Драко.       Сам Драко, вдруг повеселев, едва сдерживался, чтобы не засмеяться в голос. Появление Гермионы существенно подняло его настроение, вернув способность «зреть в корень», и ревность девушки была такой очевидной, но такой напрасной, что не сдержавшись, Драко все же засмеялся, когда дверь за Асторией закрылась.       – Настроение у тебя хорошее, а как самочувствие? – подытожила Грейнджер, никак не выражая свое недоумение. Строгий тон и отсутствие компромиссов, объединяющиеся в упрямство гриффиндорцев. Она никогда бы не стала представительницей Слизерина.       – Потрясающее, мисс Грейнджер, – манерно произнес Малфой, все еще усмехаясь, пока девушка слишком старательно размешивала что-то крайне неприятное на вид и аромат в стакане.       – Искренне рада, но от зелья тебя это не спасет. Пей, – требовательно произнесла Гермиона, передавая Драко стакан. Он послушно опустошил его, почти не поморщившись, но, когда девушка забирала пустую посудину назад, крепко ухватил ее за руку, заставив сесть.       – Поговорим? – предложил парень, когда все протесты затихли.       – О чем? – отозвалась Грейнджер, и Малфой сразу вспомнил, как она невыносима под этими эмоциями.       – Знаешь, Астория меня вдохновила, и я тут же хорошо подумал, поэтому… Может, мы поженимся? – максимально спокойно, «как в порядке вещей» произнес Драко, внимательно наблюдая и жадно ловя каждую эмоцию в карих глазах напротив.       – Что? У тебя жар? – внезапно обеспокоенно выпалила Гермиона, принявшись тут же трогать лоб парня. Он перехватил ее руку, прижав к губам и оставив легкий поцелуй на коже.       – Я вполне серьезно, и у меня нет температуры или горячки, – в глубине души он боялся именно той реакции, которую показала Грейнджер: недоверие.       Она приняла все за бред или шутку, и Драко даже усомнился в своей убедительности и собственных словах, словно их произнес кто-то другой. Но щемящее чувство нежности, нахлынувшее от осознания, сколько эта девушка с ним прошла и готова пройти еще, придало ему уверенности в своем предложении.       – Ты сам не понимаешь, что говоришь, – тихо отозвалась она, чуть повернув голову в сторону, чтобы не встречаться с парнем взглядом.       Пряди волос, что скрывали частично ее лицо, отклонились в сторону, и этого момента хватило, чтобы вся романтика Драко сошла на "нет".       – Откуда этот синяк? – резко спросил он, дотянувшись до ее лица, чтобы удостовериться, что это не просто блики света.       Грейнджер нервно сглотнула, но так и не произнесла ни слова, лишь неопределенно мотнув головой.       – Откуда, Гермиона? – настойчиво повторил Малфой, ожидая немедленного ответа.       – Досталось в вашей драке с Гарри, – почти прошептала Грейнджер, но Драко, разумеется, не поверил этим словам. Он прекрасно слышал ее голос тогда, и он был слишком далек от эпицентра его избиения.       – Не лги мне, – отозвался он, и Гермиона нашла в себе силы поднять на него глаза так, словно бы бросала ему вызов.       – Методы допроса зачастую одинаковые, – ответила та, и теперь парень не сомневался в правде.       – Не говори мне, что это Поттер.       – Нет, он не стал бы этого делать, – испуганно бросила Грейнджер, как будто была удивлена такому предположению.       – Как скажешь, – бросил Малфой, и теперь уже настала очередь Гермионы выражать недоверие. Она ничего не сказала, лишь посмотрела на него недовольно, но оба остались при своем мнении.       – Я взяла часть вины на себя, – спустя несколько секунд молчания отозвалась Грейнджер, и Драко, замерев на секунду, рвано выдохнул.       – Что ты сделала?       – Я должна была. Им не нужны доказательства. Тебя просто казнят, если всё повесят на тебя, а меня могут лишь посадить, обвинив в предательстве, – поспешно поясняла Гермиона, давясь словами, но Малфою было плевать.       Он подавлял в себе желание накричать. Подавлял просто крик отчаяния, который, кажется, застыл в глотке еще с тех пор, как он вообще переступил черту их отношений.       – Ты с ума сошла, Грейнджер?! Какой во всем этом смысл? Я хотя бы отчасти виновен, но ты?! Зачем тебе это? Ты понимаешь, что ты наделала? – терпение переполнилось, возможность успокоиться организм отрицал, и потому Драко кричал, разнося свой голос эхом по всему крылу.       По сути, его никто, кроме нее не слышал.       Здесь их было только трое.       Он, она и его отчаяние.       Не выдержала и сама Гермиона, но, не находя сил кричать, она лишь вытерла непрошеные слезы и тихо пробормотала:       – Потому что я люблю тебя.       Драко замер на несколько секунд, вслушиваясь в эти тихие, но такие громыхающие в его сознании слова, и ощущал, как ярость и запал покидают его, оставляя лишь судорожно колотящееся сердце и безнадежность.       – Часть взятой на себя вины соучастницы облегчит твое наказание. Это значит, что казнь сменится заключением, – Грейнджер все чаще всхлипывала, объясняя свое поведение, на что Малфой, совершенно растеряв силы, лишь притянул девушку к себе, заставив лечь рядом. Он поглаживал ее по волосам, стараясь успокоить ее и самого себя. Девушку трясло, и Драко знал, что это не от слез, это чистый страх перед собственной смелостью и чувствами к нему. Сейчас ему приходилось ощущать то же самое. Теперь он боялся за двоих, теряя холодный расчет, но Гермиона лишила его возможности винить ее за глупость.       Она поставила его на свое место.       Он отныне был уверен, что поступил бы так же.       – Все будет хорошо. Я что-нибудь придумаю, – произносит Драко, вдумываясь в каждое слово, и его слова не звучат столь жалко и безвыходно, как слышатся они же в крике, разносящемся в кабинете на пару этажей выше.