Pure Morning

Бриенна и Подрик, сир Давос и Красная жрица, Эдд и рыжий одичалый бородач Тормунд после ужина разбредаются по своим покоям. Женщина-рыцарь и ее оруженосец, лорд-простолюдин из Штормовых земель и кровавая ведьма, дозорный с быстрыми улыбками и ожившая история: «Наши предки испокон веков убивали друг друга», вдруг сменившая курс. Столь разношерстного общества и представить трудно. Но близящийся конец времен объединяет непохожих. Они отличаются удивительной галантностью, какой Санса не знала и при королевском дворе, что по-своему немного смешно. Едва с прокопченных костей содраны последние лоскуты сухой жесткой оленины, а последняя крошка комковатого, разваливающегося в пальцах бурого хлеба и последняя капля дерущего глотку пойла исчезает в голодных ртах, самая пестрая компания Семи королевств, как по команде, поднимается с деревянных лавок в трапезной и откланивается, тактично оставляя брата и сестру наедине. Двух чужаков, делящих половину крови и половину имени. На столе остатки ужасной еды. Джон вертит в пальцах кружку эля, иногда отхлебывая глоток с таким видом, как будто пробует воздух. Выражение его лица меняют лишь тени от огня в очаге, ведущие на нем какую-то странную игру. Багровый шрам остается на месте, сколько Санса на него ни смотрит. Не сдвигается от улыбок или сердитых гримас. Кажется, Джон до сих пор не уверен в том, что он существует, и строит планы по захвату Винтерфелла только потому, что не знает, что еще ему делать. Санса тащит его куда-то за собой, а все, чего ему хочется, это лечь в снежную постель, с которой его подняли, хотя он об этом не просил, и перестать чувствовать, как мир наваливается на него. Она приоткрывает рот, но не решается заговорить, барахтаясь в бессмысленных извинениях, расталкивающих друг друга, чтобы вылезти на первое место. Кто станет чемпионом? Прости, что называла тебя «сводным братом», подчеркивая разницу между нами и не задумываясь, как уязвляю тебя? Прости, что иногда, заходя в Большой чертог, где легко затеряться в тенях по углам, я делала вид, что там никого нет, хотя замечала тебя? Прости, что ни разу не защитила перед матерью, гордясь своей рыбьей чешуей? Прости, что не попрощалась, когда ты уехал в Дозор? Прости, что думала: хоть что-то на свете имеет значение, кроме нашей семьи? - Ты однажды сказала мне, что нужно всегда говорить дамам: «Какое у вас красивое имя», как бы оно ни звучало. Она вздрагивает от неожиданности его хриплого голоса и не сразу осознает, к кому он обращается, о чем вспоминает. Какая-то девушка учила его правилам вежливости? - Я так и поступал, - продолжает он. – Хотя не то чтобы я встречал много дам. На самом деле, из всех дам была только королева Селиса. Когда я выпалил это, она глянула на меня, как… В общем, все стало еще хуже… Я всегда был таким увальнем, а ты – леди, как твоя мать, и я не знал… Ее сердце перехватывает от жалости и нежности. Смущаясь, он прячется в кружке с элем, роняя в нее скороговоркой так быстро и тихо, что можно и не разобрать: - Я вспоминал о тебе, не стану врать, что часто, но вспоминал, был уверен, что ты-то совсем забыла, Санса, я был плохим братом, что не спас тебя от него. – Он переводит дух и смотрит на нее. – Должен был спасти, и в пекло все клятвы. Но я не приехал. Ни к тебе, ни к Роббу, ни к отцу. Я никого не спас. Замершее сердце срывается на бег, словно перед рывком вперед, словно на вершине башни, с которой она спрыгнула в смерть. Может быть, теперь нужно броситься в жизнь? Санса встает из-за стола и подходит к Джону, тот сидит на своей лавке, со своей кружкой и своей смертью, скукожившийся, такой взрослый, большой и маленький, на мгновение – маленький перед нею. Она берет его за руку, сжимает со всей силой, скопленной в слабой птичьей лапке, и убеждает, что он ни в чем не виноват, ни в чем и ни перед кем, ты меня слышишь?! Это звучит даже немного зло, но она злится не на Джона. У него холодная ладонь, и у нее холодная ладонь, соединенные, их руки складываются в мысль: «Настоящий Север это мы. Так было всегда и так всегда будет. А Рамси - только грязный снег, и он скоро растает. А, когда я скормлю его псам, от него не останется даже имени». Она склоняется к брату и крепко целует его в лоб и невесомо – в то место, где шрам пересекает скулу. Она пугает его этим. Похоже, он ждет подвоха, или обмана, или объявления цены, которую придется заплатить за ласку. Похоже, кто-то любил его и оставил. Сансу не любил никто. Даже Петир Бейлиш целовал не ее в заснеженном горном саду Гнезда, а юную Кэт в зеленой роще Риверрана, когда теплый ветер шел от голубой реки и взвевал ее рыжие косы. - А знаешь, - вдруг произносит Санса, - иногда это почти приятно – быть несчастным. К несчастью привыкаешь, ведь ко всему со временем можно привыкнуть. Оно врастает в тебя, становится, как вторая кожа. Становится всем, что ты знаешь. Но мы вернемся домой, и у нас все будет по-другому. Может быть, мы попробуем не быть такими несчастными? Слово «мы» звучит лучше любых песен и слаще лимонных пирожных, которыми обожала лакомиться глупенькая девчонка, знавшая только радости всех видов и сортов, выставленных перед нею, точно на праздничном пиру. У нее так долго не было ничего, кроме пыли и пепла на языке, что она наслаждается, произнося про себя это «мы, мы, мы…» Слово, так похожее на любовь. Но Джон колеблется. Он бормочет: «Может быть, мы попробуем», но только повторяет за нею, не слыша и не веря. Он отворачивается, скрывая от нее беззвучный вздох, но тот раскатывается по всей трапезной и давит своей тяжестью. Такой пласт горя и тоски не поднять ее тонкими ручками. Санса, скованно пожелав ему доброй ночи, уходит, не зная, чем ему помочь. Что можно сделать для мертвеца, в котором застряли осколки пустоты?