Pure Morning

Она лежит в постели, опутанная темнотой, и не может заснуть. Не из-за чужих, посторонних ей людей – Джоффри, Серсеи, Рамси, а из-за того, что недалеко от нее бродит эхо Джона. Быть может, ему было бы лучше, если бы Красная жрица (молчаливая потухшая женщина, у которой устали даже волосы), или чья-то другая магия не вернули бы его с того света. Быть может, остановившееся лицо и отражавшие только черное беззвездное небо глаза впервые были умиротворенными, а теперь в него въелось не несчастье, для которого можно найти лекарство, а неисцелимое безразличие ко всему. Она должна спросить его, хочет ли он жить, или хотя бы просто поддерживать, пока он ходит, сидит, говорит, ест и пьет, втискиваясь в существование, будто в щель в неподъемной двери. В коридорах черного Замка сквозняки бьют по голым щиколоткам, а ступни скользят по обледеневшим каменным полам. Воск со свечи каплет на руку, его обжигающие прикосновения коротки и приятны. Ночную черноту разносят завывания бурана за окнами, ожесточенно призывающие Зиму, больше не таящуюся за Стеной. Не важно. Сейчас это не имеет значения. Санса подумает об армии мертвецов позже или никогда. Ее путь снова пролегает из «сегодня» в «завтра», но она не карабкается, не ползет на четвереньках, не втягивает голову в плечи в ожидании ударов, а, выпрямив спину, ступает уверенно и твердо. Шаг за шагом, стежок за стежком шьет она свое будущее и гордится не подаренным с рождения именем, а самой собой, даже если это наивная гордость, не до конца выветрившаяся со времен детства. Санса идет в покои Лорда-Командующего, которые занимает Джон, остающийся в них по привычке, и решительно стучится в двери, колотя по доскам, как маленький камнепад, в унисон с биением сердца. Один шум заглушает другой. Когда она слышит хриплый отклик за стеной, больше всего ей хочется убежать и позволить быть храбрыми остальным (она не волчица, как Арья, не Санса Старк, но Алейна Стоун, укрывшаяся в душных объятиях птицы с медовыми речами и смеющимися глазами). А, если бы Робб не одобрил, она упрекнула бы его: - Мне пришлось довериться Пересмешнику, ведь волки так и не пришли за мной. Ты должен был появиться, когда они меня мучили. Взять Королевскую Гавань штурмом, казнить тех, кто заставил меня страдать, разрушить дом Ланнистеров до последнего камня и завладеть Железным троном. Ты должен был взять отцовский меч, срубить Джоффри голову и преподнести мне ее в подарок. Но ты не сделал этого. Они убили тебя и мать, а я осталась одна. - Не одна. – Серый Ветер глядит на Сансу со строгостью. - Я хочу, чтобы вы все вернулись! – Слезы жгут ей глаза. – Отец, матушка и ты! - Нет. Обрубки слов скатываются меж клыков с низким рыком. Ей жутко смотреть на железную корону, прибитую гвоздями к шкуре. Но она обняла бы его волчью голову и не отпускала бы никогда. Его останки даже не похоронены в крипте Винтерфелла… - Не одна, - повторяет Серый Ветер и трется об ее щеку шершавым языком. Молодой Волк забывает человеческие слова, но не забудет имена (Север помнит). «Джон» превращается в протяжный вой, в снегопад, в белые хлопья на косматой шкуре. Зима стиснет пташку в ледяных пальцах, хрупкие косточки хрустнут, и перья унесет вьюга, но волки выживают, если держатся в стаях. - Кто ты, - произносит Робб, и это не вопрос. Санса вспоминает Королей Зимы, на чьих костях стоит Север. - Я буду храброй, как ты, - обещает она, целуя его мертвую руку (его кожа стала камнем, сталью, льдом). – Ведь Джону это нужно, правда?