Pure Morning

Плащ летит на тяжелое деревянное кресло, за ним – тонкое ночное платье. Единственный мужчина видел ее до этого обнаженной. Она смыла его со своей кожи водой, превращавшейся в Черном замке в куски льда, не успеешь оглянуться. Оттирала его жесткой щеткой и песком. Его остатки вытекли из ее утробы, а после она сожгла тряпки, хотя их следовало отстирать и приберечь до следующих лунных кровей. Она уничтожила те его следы, которые смогла, но сколько же их еще осталось… - Санса! Что ты?.. – Джон не может договорить. Дыхание сбивается, глаза изумленно распахнуты (почти, как у Рикона, слушавшего ее сказки). Чудо, что он не выронил зажатый в руке меч, с которым встретил ее на пороге (он теперь боится всех? он теперь боится даже меня? он теперь не боится никого, но его тело запомнило звуки, с которыми кинжалы впиваются в мясо и скрежещут на костях?) Призрак, сначала появившийся вместе с ним, бесшумно исчезает. Красный взгляд, коснувшийся Сансы, показался ей сочувственным. Ошеломленный Джон зажмуривается до скрипа, морщинки разбегаются к вискам, и багровая подсохшая полоска шрама изгибается, испуганно мечется на лице. Санса выпрямляется во весь рост: прямая спина и гордая осанка леди, она учила их, пока шла по скользким камням сюда, к Джону, а до этого – всю жизнь. - Посмотри на меня! – требует она, голос срывается на крик, на гадкий, визгливый вопль. Отчего правда всегда безобразнее лжи? - Зачем ты пришла? – цедит он сквозь зубы. – Чего ты хочешь? Она закусывает губу. Как ему объяснить, чтобы он понял? - Я хочу, чтобы ты на меня посмотрел, - произносит она мягче и тише. – Хочу, чтобы ты меня увидел. Он приоткрывает веки целую вечность, за которую она покрывается мурашками, но это лишь кожа, ее кожа, помнящая о холоде. Санса не боится холода. Сейчас она не боится даже Зимы. Он косится в сторону, сжимает кулаки, нервно дергает шеей, и она впервые видит в нем того угрюмого мальчишку, который избегал ее в Винтерфелле точно так же, как она избегала его. Их взгляды сторонились друг от друга. Наверное, она хотела бы, чтобы перед нею стоял Робб. Наверное, он хотел бы, чтобы перед ним стояла Арья. Те люди, любить которых им было легко. - Джон. – Она никогда не произносила его имени так, она никогда не произносила так ничье имя. – Пожалуйста. Он делает глубокий вдох, словно цепляется за воздух, костяшки пальцев правой кисти, стискивающей навершие меча, белеют, а щеки красны. Мечущийся взгляд утыкается в ее тело, и Санса видит, как выплескивается из него ужас, а потом заостряются, становясь резче, черты, как раздуваются от гнева ноздри, и перекатываются на сомкнутой челюсти желваки. Свежие синяки королевского пурпура и царственного багрянца. Подживающие желтеют, старые почти растворились в белизне, они похожи на пятна плесени, вырастающей на старом сыре, и немного отливают зеленью на дневном свету, но в полутемной комнате их уже невозможно разглядеть. Истово красные порезы, припухшие сверху холмиками младенческой розовины. Багровые корки ожогов. На ногах раздувшиеся пальцы, в которых выбиты суставы, один так и не встал на место, он постоянно ноет, но, возможно, это еще пройдет. Полусодранным соском на левой груди пришлось заняться мейстеру. Он плохо и медленно заживает без целебных мазей, которых нет в Черном замке. И еще кое-что, и еще… - Это… - Джон едва не задыхается, с трудом ворочая языком. – Это же не зубы и ногти? - Нет, - отвечает Санса, шевеля одними губами. - Это когти и клыки? - Да. – Ей приходится сглотнуть. – Его собаки. С лица Джона сходят краски. Ненависть заливает глаза. - Я убью Рамси Болтона, - обещает он. – Он сдохнет со своими псами. - Я знаю. – Санса улыбается, хотя губы такие тугие, они растеряли все улыбки, но найдут их для Джона. – Конечно, ты убьешь его. Или я убью его. Или мы убьем его вместе. Но я пришла к тебе не из-за Рамси. Она делает шаг навстречу брату, чувствуя не синяки, ожоги, раны и распухшие суставы, а такую удивительную легкость, что ей странно осознавать – она все еще здесь, на земле, в Черном замке среди белых снегов. Выпотрошенная душа и легкая душа это не одно и то же, между ними есть разница, как между поцелуями и укусами. - Покажи мне, - просит она. – Ты видел меня. Я хочу видеть тебя, Джон. Твои раны. Он медлит. Наверное, он хотел бы, чтобы перед ним стояла Арья. Наверное, она хотела бы, чтобы перед нею стоял Робб. Но есть Джон, и есть Санса, и они не тени вчерашних дней. Они живы и больше не сбегают друг от друга взглядами. Бежать некуда, она поняла это раньше него, но и Джон теперь это знает. Он откладывает в сторону свой меч, обращаясь с ним бережно, как с дорогим существом, и Санса чувствует невольную зависть. Расшнурованный кожаный колет падает на ее ночное платье, за ним отправляется рубаха. И она видит. Каждый удар на нем – глубокий и сильный. Почти по центру груди, по всему торсу, на несколько дюймов выше печени… Следы еще ярки. Края ран еще не затянулись. Словно распахнутые искусанные рты, задохнувшиеся от воплей. - Боги, - шепчет она, - боги… Она только теперь осознает, что он был мертв, и дрожит от этого знания всем телом, искусанным, изрезанным, избитым, но не разодранным с душой. «Он умер. Он вернулся». Если то, что узнала она, столь тяжело, сколько весит его знание? - Что там? – спрашивает она, не слыша саму себя. – Ты видел что-нибудь? Седьмое небо, седьмое пекло? - Ничего, - отвечает Джон, - там ничего нет… - Мне страшно, - вдруг всхлипывает она, воздух становится, как вязкий песок. – Мне так страшно! - Мне тоже. Санса не помнит, как он оказывается рядом, как сплетаются руки и ткутся одинаковые слова, которыми они пытаются друг друга утешить, «все в порядке», «все хорошо», она не верит в них, и он не верит, но Джон ее брат, а Санса его сестра, и теперь они вместе, в страхе, в одиночестве, в знании и незнании, в жизни и смерти, которая целовала его губы, как целует теперь жизнь. «Я никогда не буду ни с кем, кто не был бы нами». Вкус крови во рту (соль, и металл, и снег, и холод, и жар). «Нашей крови». Словно они скрепили ею договор. - Что сказал бы наш отец? – спрашивает Джон. - Что сказала бы твоя мать? Они уже ничего не скажут. - Я должен защищать тебя. Я должен тебя беречь. - Джон, - она гладит его по волосам, невинный целомудренный жест. – Ты уже делаешь это. Сейчас. - Как я это делаю? Санса улыбается, пусть улыбка и не освещает ее глаза, как прежде, пусть у Зимних улыбок острые края, она все-таки улыбается: - Мы теперь вместе. Одна плоть, одно сердце, одна душа. Обрученные Севером, холодом и кровью. Она не готова ложиться с мужчиной, даже с Джоном, поэтому одна опускается в его постель, а он укутывает ее мехами, подтыкает одеяло с заботливостью старшего брата, и Призрак устраивается рядом с нею, тычется в спину вытянутой мордой и щекочет жаркой шерстью. Ее лютоволчица Леди мертва, но брат делится с нею древней силой. - На Севере будет королева и король, - решает она. – Старки. - Я только Сноу, - выдавливает Джон, будто об этом можно забыть, если он сам всегда помнит. Санса качает головой: - Нет. - Нет? - Ты мой брат. Ты сын последнего истинного Хранителя Севера. Ты – Старк. Мы будем править с тобою вместе. - Но ты не можешь выйти за меня замуж. - Нет? – Ей вдруг становится весело. - Нет. Его серьезность отчего-то забавляет ее лишь сильнее, и зевки мешаются со смешками, девчоночьими и глуповатыми: - Конечно, не могу, Джон. Не беспокойся. - Мы же не Таргариены. - Внезапно ее новорожденный легкомысленный смех, кажется, передается ему. Они словно играют во что-то. - Все наши предки перевернутся в своих гробницах. «Мы», - говорит он. «Наши…» «Я люблю тебя, хотя ты и не Робб, - думает Санса. – Или буду учиться тебя любить … » - Я имела в виду, что вначале придется избавиться от двух моих прежних мужей, - бормочет она в полусне. - Как ты можешь шутить об этом? Санса пожимает плечами, саднящими от незаживших ударов и вывихов: - Могу. Она находит его руку, слабо пожимает и не хочет выпускать (я доверяю ему). На рассвете ей мерещится, что она видит солнце, чахлый лучик, пробившийся сквозь серую преграду туч, проживший недолго, но успевший сбрызнуть золотом окоченевшую землю. Конечно, никакого солнца больше нет, но наутро свежевыпавший снег во дворе Черного замка немного блестит, и в его белизне все кажется чище.